Красногвардейцы густой цепью двинулись в атаку.
— А ну, по коням! — скомандовал, увидев это, есаул. — Айда до станицы.
Он накричался вчера до боли в горле (приятно было чувствовать себя полномочным представителем, глотку не щадил), потом намерзся, бегая по ночному городу, изголодался, не выспался. А теперь еще можно схлопотать пулю от хорошо знакомого Сеньки Мазаева, который не раз агитировал казачков за Советы. В честь чего это от него пулю получать? Надо выспаться, отъесться… потом поглядим, с кем воевать. Во всяком случае, не с япошками же заодно.
Бросив пушки, казаки умчались. Японцы поспешно переправляли за Амур убитых и раненых.
Чтобы понять эту насмешливую увертливость казаков, которыми некогда престол держался, это как бы даже равнодушие, овладевшее ими к исходу ночи, надобно знать, что причины тут уходят во времена более чем десятилетней давности. Дело в том, что мерзли, посмеиваясь, у артиллерийских орудий, с матерком наблюдали за переодетыми японцами на льду и «пулили» снаряды не «туды» сыновья, племянники и прочие сродственники тех бравых, крепких престолу казаков, части которых в русско-японскую войну непостижимым для правительства образом разложились изнутри и повели себя непредсказуемо, хотя молодцеватой выправкой и преданно вытаращенными глазами всячески выказывали свою прежнюю верность российской монархии.
Участие или неучастие отдельной человеческой личности в явлениях исторического масштаба вполне вероятно никак на этом масштабе не скажется. Выживет ли она или устранится из бытия, масштабов не выдержав, — ни само явление, ни социальная его среда от этого не поколеблются. Но когда в отдельных неприметных человеческих единицах в определенных условиях начнут возникать и складываться такие нематериальные качества, как убеждения, тогда изменение совокупности убеждений на одном конце социального поля очень может отразиться и откликнуться на другом.
Роль, которая выпала на долю забайкальского казачества, была совершенно иной, чем та, которая в европейской России доставила столь своеобразную популярность казачьему войску. Семейские не только поддерживали крамолу революционных рабочих убеждений, но разнесли их в свои отдаленные глухие места, передали их крестьянам и инородцам, которые, как и казаки, имели старые счеты с управлением кабинетских (собственность царской фамилии) земель, тесным кольцом охвативших казачьи и крестьянские земли.
В недавней, слишком еще живой памяти 1905 года предки здешних казаков имели свои заметы.
Война с японцами закончилась осенью, а уже в январе следующего года управление Забайкальской железной дороги, службы пути, депо, мастерские оказались в руках рабочих. Не только администрация края, но и прямое начальство дороги фактически потеряло всякую силу и не было в состоянии влиять на ход событий. Из Петербурга безостановочно шли циркуляры и предписания, где было все: советы действовать осторожно и советы, требующие решительности, рекомендовали воздерживаться от кровопролития и немедленно пресекать забастовки любыми методами. Новые циркуляры пестрели ссылками на старые циркуляры, — не было в предписаниях только ответа, как спасти колеблющуюся власть. Войск для усмирения бастующих не присылали по причине крайней усталости частей, требуемых в разные стороны на разрыв.
Положение усугублялось тем, что на сторону забастовщиков перешли эшелоны запасных казаков, возвращавшихся с фронта. С окончанием военных действий пособия их семействам перестали выдавать, а кормильцы продолжали сидеть по вагонам в тупике станции Чита. Начальство пропускало всего четыре вагона в сутки, а домашние у казаков голодали и мерли, не имея терпения. Волнение запасных перекинулось и на городские казачьи части. Недели сидения в Чите стали роковыми. Казаки вошли в тесное общение с местной организацией социал-демократической партии и приняли деятельное участие в революционных выступлениях.
Забравшие в свои руки дорогу забастовщики быстро наладили провоз запасных в небывалых размерах, по двадцать вагонов в сутки, организовали для них горячее питание, а теплушки, по возможности, заменили вагонами третьего класса. Чистая публика ждала; забайкальские запасные ехали домой и, воссоединившись с семьями, памятно распространили рассказы о своих мытарствах и о тех, кто помог добраться до родных краев. Бывшие бравые защитники отечества говорили с обидой и злобой: «Хлеба нет, а спирту для монополек по семьдесят вагонов насчитывали… Один вагон разбили — там шляпы для дамов».