Страшная судьба, которая постигла рабочие комитеты, наводившие порядок на дороге, была казакам неизвестна, но выручку и поддержку, оказанную им, они не забыли.
Глава восьмая
Вопреки примете, что иней — к ведру, вечером на город пал снег. Проснежило целые сутки. Сначала задул хиуз — не сильный, но резкий зимний ветер-северяк, а потом густой снег пеленой занавесил лиловую ледяную излучину реки, засыпал деревья в садах чуть ли не по макушку, пышными шапками осел на воротах колодцев, на столбах изгородей и афишных тумбах, на перилах мостков и крылечек. Виновато и устало затихли под его покровом улицы, мороз помягчел, и голоса переговаривающихся обывателей, расчищавших как ни в чем не бывало дорожки к своим калиткам и парадным, звучали глуховато, буднично.
Перед сумерками даже собрался на площади небольшой базар. Выложили завернутые в чистые полотенца круги топленого масла и мороженого молока, но поторговали невесело и небойко и скоро разошлись. Только лошадка с возом сена на продажу долго и терпеливо дожидалась покупателя, пока на лбу между ушами и на спине у нее не выросли островерхие снежные холмики и воз ее не сделался в полтора раза больше. Останавливались подле лошадки мужики в темных полупальто и валенках, топтались неопределенно, курили, о чем-то беседовали, изредка оглядываясь. Воз так и не купили, и лошадка понуро повезла его, потяжелевший, куда-то.
Вроде ничего и не случилось прошлой ночью. Только ребятишек на улицы не выпускали и за водой к колодцам ходили сами хозяева, а не бабы. В домах же, где появились после вооруженной стычки раненые, тоже было тихо, врачей и фельдшеров не вызывали, обходились своими средствами, соседям подробностей: как, чего и за что — не сообщали. В больницу поступали только солдаты, подобранные после атак на вокзале и телеграфе. Но и те после перевязок утверждали, что им значительно лучше, и изъявляли желание воротиться в части.
Все как бы стремились опять установиться на свои места и затаиться. И в этом никем не высказанном, но всеми ощущаемом стремлении заключалась какая-то угрожающая, обоюдно мстительная выжидательность.
У Осколовых долго не зажигали огня. Лушка и не думала заправлять лампы, прятала заплаканные глаза, потом перед вечером сбегала к родне и вернулась успокоенная, повеселевшая.
А-а, что им было до Лушки! Они праздновали свое примирение, вспоминали, смеясь, подробности ночного вторжения, пересказывали их в который раз друг другу, и поцелуи их были продолжительны, влажны. Он не отпускал ее с колен, его изумляла ее нежная покорность, он говорил ей об этом с восхищением ломким от наплывающей страсти голосом. Она молчала, не отзываясь никак на его шепот, и он не спрашивал, о чем она думает в это время. Как он хотел оградить ее от всякого волнения, от посягательств на нее этого заколебавшегося вокруг мира! Чтоб всегда была вот тут, у груди, горячей тяжестью, молчала, закрывала глаза, подставляла губам теплое темечко, ушки с вдетыми алмазами.
— А ты заметил, Мазаев похож на большую гибкую пуму с красными глазами? Волос маслянистый, кольчатый и зрак бархатный…
— Ты же сказала: с красными глазами?
— Ну, да! В них мрачный огонь. Ты заметил: он сказал, пойдет к Промысловым? — вдруг вспомнила Кася, освобождаясь из рук мужа.
— Что меня и поразило больше всего, — помедлив, отозвался он. — Больше даже, чем его французский.
Он попытался отнестись с насмешкой к метаморфозе рудничного землекопа, но серьезность, с какой жена смотрела внутрь себя, не слушая, не принимая его тона, снова вызвала в нем смутную ревность, и он, ища, требуя немедленных разубеждений, не смог додумать до конца, связать нить, таинственно возникавшую между этими тремя людьми: отец — Костя Промыслов — Мазаев.
Сейчас он желал только одного: слышать дыхание Каси у себя на шее, целовать ее хрупкие ключицы в вырезе платья и чувствовать, как она слабеет, подчиняясь ему.
Ночи стояли светлые от снегов, а они все подсыпали и подсыпали, запорошивая следы неслышных полозьев, потянувшиеся ночным временем из города и ближних деревень в разные стороны: некоторые через Амур и на Зею вслед за атаманом Гамовым, а больше в тайгу, вглубь от железнодорожного полотна, на известные лишь немногим заимочки, к охотничьим избушкам, к заветным, до поры не навещаемым земляночкам. Схороненные по чуланам на разный, хороший иль плохой, случай съестные запасы, вроде сухариков, муки, солонинки, перекочевывали на полозьях в направлениях, никому без особой надобности и доверия не сообщавшихся, а порой присоединяли мужички к бочонкам и набитым пудовичкам заботливо укутанный боевой припас: берданочки были, двустволки крестьянские, иной раз из города и тулки неплохие попадались. Нет, не обозами шли, а так, поврозь, иногда двое-трое саней исчезали. Которые возвращались за новой кладью, которые вовсе где-то пропадали.