— У вас предчувствие? — язвительно осведомился Лирин.
— Не раздражайте меня, господин налетчик! Я и так нахожусь в непрерывном бешенстве. Это просто пена в хорошо размешанном котле. Идея буферной Дальневосточной республики — гениальная выдумка московского большевистского центра. Они тянут время, всеми силами удерживаясь от войны на Дальнем Востоке. Но они свое возьмут, попомните мое слово.
— Да вы большевик! — воскликнул Лирин, желая польстить ему.
— Мог бы! — с непередаваемым ожесточением вскрикнул бывший главный акционер. — Сейчас уже мог бы и к большевикам, если бы приняли.
— А они вас к стеночке!.. Тюк!
Виктор Андреевич пожевал губами:
— Скучно с вами, Лирин. Одно озверение кругом. Продайте все-таки револьвер!
— Нет-с, погожу-с еще!..
— Да, я убежден в их победе. Поэтому я и убираюсь отсюда. Заблаговременно. Хотя мои коллеги по классу с надеждой открывают объятья навстречу движущейся иностранной помощи. Они мечутся между коммунистами, которые милостиво предлагают им сотрудничество, и японцами с американцами. Ах, что выбрать? Я не верю ни в какие правительственные коалиции. Мы не Европа. Нам это никак не подходит. Бегите, Лирин, пока не поздно.
— А что я там буду делать? — проворчал Лирин.
— У восточных мистиков есть название этому состоянию души. Название это в е л и к о е и з г н а н и е. Как будто к нам, уже живущим в изгнании, дошло воспоминание о жизни, гораздо более близкой и истинной, чем та, которой мы живем сейчас изо дня в день, и необходимо постоянное усилие, чтоб оно оставалось с нами и не давало нам опять погрузиться в летаргию.
— Что же это за воспоминание? — со страхом спросил ротмистр.
— Ну… совесть, что ли? — грубо и неловко оборвал Виктор Андреевич. — С вами невозможно говорить.
— Потому и невозможно, что все время оскорбить норовите, — смиренно сказал Лирин. — А вы ведь тоже, кажется, равенство-то любили? Только любовь эта была платоническая, без взаимности и практического приложения. Оттого и раздражены-с вы!
— Тошно, мерзко, глупо! — стонал Виктор Андреевич. — И главное, все-таки больно. И вы — последний человек, которого я вижу и которому исповедуюсь на русской земле. Насмешка! Прощайте-с! — отрывисто бросил он, сворачивая за угол.
На Вокзальной площади, заполненной рабочими, Лирин, затесавшись в толпу, беспокойно выспрашивал:
— Чего собрались-то, братцы? Митинг, что ли, какой?
— Красногвардейцев хоронят, — ответил ему рабочий, — которые во время мятежа чешского погибли.
— Мятежа? — злорадно, с издевкой переспросил Лирин, но, наткнувшись на колючий, враждебный взгляд, счел лучшим спрятаться за спины.
— Клянемся! — раздался чей-то юношески звонкий голос.
— Клянемся! — ответили ему тысячи голосов.
— Клянемся перед нашими павшими товарищами, что будем бороться, пока Советская власть не восторжествует вновь!
— Клянемся!
Красные полотнища вознеслись над головами многотысячной толпы, над гробами, поднятыми на руки, поплыли в тишине, нарушаемой только медленным, тяжким переступом шагов.
Лирин ощутил, как его пронизывает мерзостная собачья дрожь.
Он знал: засады с пулеметами ждут во дворах по пути следования процессии, на сопках над городом наготове артиллерия. Как только началась процессия, на иностранных судах сыграли тревогу. Матросы стояли у судовых орудий, наведенных на рабочих.
Они шли, плотно сомкнув ряды. Возле тюрьмы все разом вскинули руки, приветствуя заключенных товарищей-коммунистов.
«Куда лез, ну, куда лез? — содрогался Лирин. — Стал бы просто учителем, например, чистописания. Учил детишек. Ага, не стараешься? Иди стань в угол. И все!» Ему хотелось заплакать. Он уже ничего не стыдился, опускаясь все ниже. Семья где-то затерялась. Бедствуют, наверно, страшно подумать. Службу он тоже потерял и только рад был. Власти вон как меняются — не поздоровится с такой службой… Ну, добыли в «Версале» с пяток золотых часов, ну, валюту кое-какую. Мелочи! Стоило так рисковать! Нет, с револьвером ни за что не расставаться, до последнего. Впереди маячила полная неопределенность. Он уж и не знал, чего в нем больше: злобы, страха или жалости к себе.
Вечером город вымели и празднично осветили. На бульварах, на набережной появились нарядные дамы, биржевики, иностранные офицеры. Попадались и белые генералы. В парках играли военные оркестры. Гремели бодро-грустные марши.