Поторапливая людей, зорко наблюдая, не трется ли возле кто из посторонних, он мельком окинул взглядом город и осенние сады, сбегающие к реке, и улыбнулся с оттенком внутреннего замешательства.
Вспомнилась ночная перестрелка и женщина, жена управляющего, приютившая его, вспомнилась ему белая кисть в узком рукаве у него на плече, на окровавленном виске и сердитый упрек: «От вас пахнет войной!» Приключение было, конечно, с оттенком романтизма и даже мелодрамы. «Он, кажется, прибить ее хотел, Александр Николаевич, этакий породистый, холеный жеребец? Иль это он рассердился, что я халат его надел? Неужели он просто ревновал? А почему позволил тогда остаться?»
Капитан одного из пароходов подошел к Мазаеву, и лицо его приняло прежнее озабоченное выражение.
— Куда же будем направляться? — спросил капитан.
— Приказ ревкома объявят, когда уже будут отданы концы, на фарватере. Тогда точно укажем базы в тайге, куда доставить оружие. Запускайте машины.
Вдруг белый игрушечный дымок вспыхнул над китайским берегом. Звук был коротким, хрястким, как будто случайным.
Под начавшимся обстрелом сбросили сходни и двинулись к железнодорожному мосту через Зею, где флотилию обстреляли еще и японские отряды.
Канонерка «Орочен» шла последней. Она ответила залпами орудий.
Под прикрытием ее огня за мост прорвались пароходы: «Мудрец», «Курбатов», «Баранта» с баржами и «Телеграф».
Бойцы под пулями японцев высаживались на берег, бегом уносили ящики с оружием в тайгу.
«Баранта» оказался подбит. Его несло вниз.
Остальные продолжали уходить, отстреливаясь.
Внезапно канонерка «Орочен» ткнулась в мель и, не управляемая, стала разворачиваться правым бортом. Вся ее команда погибла.
Оборванные и обросшие, выйдя из тайги, Александр Николаевич и Иван Тунгусов смотрели с берега близ Суражевского моста, не решаясь спуститься вниз к бичевнику.
В желтые воды Зеи вплетались какие-то бурые струи, и было страшно догадываться, что это за струи… Проплыла отдельно от туловища неестественно белая рука в разорванном рукаве, из которого торчали клочья ваты и обнаженная кость; плыли спасательные круги, которыми некому было воспользоваться, и чьи-то две бескозырки. Играя их ленточками, быстрая Зея несла все это в темный Амур.
Александр Николаевич оцепенел.
Иван, жуя листик лимонника, шептал, забывшись:
— Теперича молчи, молчи и помалкивай. Время, вишь, такое наступает… Копыло́м пошло, строго. На новый лад.
«А мой ломоть, не трог, обратно к караваю прирастет, — решил про себя Иван. — Опять в ее, в землицу, носом воткнемся, глаз не подымем: не видать нас и не слыхать».