Наконец он нащупал нож, перерезал лямки заплечного мешка на Осколове, привязал их к толстым ветвям, потом обрезал лыжные крепления на валенках Осколова и попробовал тащить его.
На мгновения приходя в себя, тот пытался помогать Ивану, цепляясь за кустарники. Измученный Тунгусов, весь в поту, ссадинах и снегу, все-таки выволок его через силу наверх и сам упал, запаленно дыша, рядом.
— Иван, прости меня! — невнятно попытался выговорить Александр Николаевич.
— Сичас, сичас, погодь! — задыхался Иван.
Оставив Осколова на снегу, он еще раз спустился в расщелину за привязанным там, на склоне мешком. «Господи, вызволи, не урони, не дай пропасть», — молился он, боясь оглядываться назад, туда, где угрожающе торчали полузасыпанные снегом острые края скальных пород, а сосны на дне смотрелись как молодой подрост.
— Александр Николаевич, идти можешь?
Он потряс неподвижного Осколова за плечи:
— Вставай помаленьку, зимовье тут неподалеку.
Осколов попытался приподняться. Изо рта у него показалась струйка крови.
— Нет, разбился я, — прошептал он, глядя на Тунгусова с бессмысленной мольбой. — Все, Иван…
Постояв, Иван решительно надел лыжи, вскинул мешок с золотом на плечи. Значит, судьба так распорядилась, что по его вышло. Оставайся, честный, и честно помирай.
Пройдя несколько шагов, он все-таки оглянулся. На снегу чернелось тело с раскинутыми руками.
Ругнувшись, Тунгусов снова вернулся, вгляделся в лицо лежащего, попытался посадить его, прислонив к дереву. Александр Николаевич был как неживой. Только в груди у него клокотало, будто самовар кипел там.
Иван подошел к мешку, поставленному на краю расщелины, и, перекрестившись, внезапно пнул его. Вздымая снежную пыль, мешок покатился на дно ущелья. Иван проводил его взглядом.
— Давай, закидывай руку-то сюда! — тянул он руку Осколова себе за шею. — Обойми, обойми меня крепче.
…Пройдя несколько шагов с Осколовым на спине, Иван с воем опустился на снег:
— Что я наделал! Что я наделал!.. Закопать надо было!.. Тюрьма теперь!
Он упал лицом в снег, потом подполз к Осколову. Тот опять пришел в себя:
— Иван, ты в крови? Что это?
— Это вы меня перстеньком обручальным съездить изволили, — с ненавистью ответил Тунгусов. — На всю жизнь теперь память будет. — Он потрогал подбородок. — Глубоко, сволочь… У, прибить бы тебя теперь!.. А золотце наше тю-тю, — с наслаждением, глаза в глаза Осколову выговаривал Иван. — На самом донышке успокоилось. Весной ручеек в овраге вскроется — и песочек золотой рассосет, размоет. И мы с тобой, значит… — Иван изобразил из пальцев решетку.
Глава тринадцатая
Он нес его почти весь день без отдыха. Едучий пот заливал Ивану глаза и мешался со слезами, которые выжимал у него задувавший время от времени северо-восточный ветер.
Выбившиеся на висках из-под шапки волосы обмерзли от горячего частого дыхания и мешали видеть по сторонам. Да и смотреть было нечего. Иван точно знал, сколько идти до жилья. Ничего тут поблизости нечаянно не могло вырасти: ни зимовьица, ни земляночки с дровишками, с печурочкой, чтоб можно было хоть снежницы натаявшей попить. Жажда мучила Ивана сильнее усталости и тревоги. В глотке у него кисло драло, с потрескавшихся губ он слизывал языком соленые капельки крови. Мартовский наст был такой яркий, что когда Иван зажмуривался, малиновые круги плясали перед ним в бешено гудящей тьме.
Редколесье осталось слева, к северу. Теперь он шел голым, бесконечным, на несколько верст краем овражной пропасти. Даже прислониться, чтобы удобней перехватить ношу, было не к чему.
Мысль выбраться на зимник, где может встретиться кто-нибудь на лошади, долго не приходила ему. Слишком он был потрясен, чтобы рассуждать здраво, как рассуждал бы в иное время. Он инстинктом чувствовал, что сверни он к зимнику, удлинив тем самым путь, и решимость совсем оставит его.
Он отдыхал, покачиваясь на месте, согнувшись еще ниже, потом заводил занемевшие в плечах руки за спину, подталкивал тело Александра Николаевича подальше себе на спину и опять шел, то матерясь и плача, то принимаясь молиться вслух. «Только не дай упасть, господи, не дай уронить его. Ведь я его больше не подниму», — говорил Иван как можно убедительнее.
Бог промолчал. Конечно, столько народу на земле, все о чем-нибудь канючат. Надо, чтобы он понял, прочувствовал, что невмоготу больше Ивану, совсем хребет у него сломался, кажется, не разогнуться больше никогда в жизни… Но не о себе же просит Иван — о другой жизни, чтоб ей не дал бог пока угаснуть. «Помоги рабу твоему… нет, лучше обоим рабам помоги… милостью не обойди нечестивых. Господи, замолю, покаюсь перед всеми, кого обижал, служить им буду. Помоги только дотащить его. Уровняй мне дорогу! Повихнется если нога, не встану я».