Бог внял. Лыжи ширкали размеренно, словно и не Ивановы ноги двигали их. В нем все отмерло, онемело, кроме гулко набухшей тяжестью головы и сердца, жгущего грудь изнутри.
Хорошо хоть Александр Николаевич не сползал, не душил руками за шею, лежал на спине, перевесившись, будто куль, не давая поднять головы. Уже не дыхание вырывалось у него из разбитой груди, а короткое глухое оханье. Иногда Иван и его переставал слышать, словно бы и сам впадал в забытье. Потом пугался, опять принимался уговаривать бога: «Прости, что жил раньше, яко… — Иван не знал, с кем сравнить себя прежнего, совсем пропащего человека… Яко тварь, например? — Да! Яко тварь, господи, бездушевная, безмысленная. Прости! За все прости! И что золото дернуть хотел, извини тоже. Отмолю!»
Со стоном и всхлипами он брел из последних сил, видя перед собой только носы своих охотничьих камосных лыж, подбитых снизу жеребячьими пазанками, кусочками шкуры вместе с шерстью. «Хорошо голицы я не взял, — хвалил он себя. — На них идти, конечно, легче, но они бы раскатывались сейчас, и вихлял бы я тут, как пьяный». Имелись у Ивана и канадские лыжи из двух овальных деревянных рам, переплетенных ременной сетью, но и они не годились бы по такой целине. Очень медленные. На них, пожалуй, вовсе не дойти. Ивана подбадривала его собственная предусмотрительность, и смятение его на короткий миг замещала уверенность, что не сгибнет он, такой молодой и сильный, вытерпит тяготу эту.
Конечно, лучше бы на лыжах волочить Осколова, но даже привязать нечем, собрались как к девкам на посиделки… Стрельнуть бы!.. Револьвер у него вроде где-то был? Может, кто-нибудь на выстрелы подгребет?
Иван осторожно попробовал дотянуться до кармана Осколова, понял, что оружие у него за пазухой, на груди. А перевернуть его он никак не осмеливался, боялся, что потом уж не сумеет взвалить снова, если никто не подсобит. А на снегу управляющий, гляди, быстро застынет.
…Когда солнце, собрав свое расплавленное сияние в тугой малиновый кулачок, уже готово было капнуть за край оврага, Иван, бормоча шершавым языком ругательства, вдруг остановился, пораженный простой и ясной пришедшей к нему мыслью: за что мучиться, за что так страдать?.. А что, если ношу-то свою… да и в овраг тоже, вслед за тем мешком с песочком? Может, Александр Николаевич там, в затишке, и не замерзнет, пока Иван за народом сбегает? Возьмут фонари, тулупы, на санях приедут… Разыщут, чай, вызволят… Хоть на минуту освободить себя от этой непереносимой боли в хребте!..
Иван поднял уж было руки, чтоб стащить с себя тело, даже подкинул его чуток спиной, чтоб ловчее сбросить, но… промедлил… один только миг и промедлил — и не смог уже совершить.
«Ванька, гляди у меня! — сказал бог. — Я тебе задам!»
Избычась, Иван оглянул мутнеющий от близких сумерек горизонт, чуждо-молчаливые сопки вдали, в заовражье, потрогал клейкую рану на подбородке. Рука Александра Николаевича с большим обручальным кольцом на пальце болталась у Ивана на груди. Иван потрогал и кольцо. «Холуй ты», — говорит. Иван даже усмехнулся, испытав саднящую боль в губах. «Ругайся, ругайся, на вороту не виснет. Сам ты барабан с дерьмом. Сковырну вон тебя сейчас, весь ведь ты в моей воле, туша бесчувственная!»
Оттого что разнес управляющего на все корки, полегчало, даже будто бы сил прибыло.
Редкие снежинки плавно стали падать с неба, призатянувшегося на востоке хмарью.
Иван впервые за всю дорогу заглянул в лицо Осколову и поразился, как быстро синева пролегла у него вдоль крыльев носа и вокруг рта, выступила из-под усов. «Как бы не помер он у меня…» — подумал Иван, но уже без прежнего страха, озабоченно. Тихий снегопад густел. Сизая наволочь закрыла уже все небо, и нестройная спервоначалу пляска сухих снежинок в воздухе сменилась спешно и тяжело бегущей густой стеной снегопада. Солнечный блеск рассосался, и хотя стало еще светлее, но уже по-иному, словно вошел в березняк.
Иван обобрал невесомую редину на шапке у Осколова, слизал с ладони пресную влагу, зная, что бесполезно пытаться утолить этим жажду, но во рту посвежело. Идти оставалось не более двух верст.
Услышав собственный сдавленный хрип, Александр Николаевич очнулся. С детским удивлением разглядывал он точеный столбик чьего-то крыльца, черную стену дома с набившимся в пазы снегом. Снег был голубой. Тысячи алмазных глазок мигали в нем. Сверху с тупым упрямством уставилась луна. От ее света ломило голову. Взвизги отгоняемых собак, вздохи разбуженных среди ночи лошадей, их теплый конюшенный запах и голоса людей, встревоженно, торопливо переговаривающихся, Александр Николаевич воспринимал отстраненно, как нечто несущественное, не имеющее отношения к его воскрешению, к его удивлению и неиспытанной еще никогда новой чистоте в его душе. Только черные тени, протянувшиеся из сосновой рощи по алмазной осыпи, занимали его и чудная свежесть каждого вздоха.