Глухо стукнула входная дверь, тяжелые шаги раздались по пустым комнатам. Мазаев узнал Федорова, парня с прииска, который и воевал вместе с ним.
— Ну, повидался, что ли, с невестой-то? Дедушка жив? Свадьба будет, да?
Не отвечая, Федоров поставил на стол увесистый мешок с разрезанными лямками.
— Не узнаете?.. Вот, с Лушей нашли.
Мазаев заглянул в мешок.
— В ущелье? — поразился он.
— Ну. Далеко забрались. По ручью шли, черемуху брали.
Он покраснел и замялся.
— Чуть не наступили. Ба-атюшки! Ведь это, похоже, тот самый, что Осколов тогда вез. Шуму-то было! Всякое ведь про это говорили.
— Да, конечно. — Мазаев вытер испарину. — Ты знаешь, я не столько уж и золоту рад, сколько тому, что они люди честные оказались.
— Знамо, — согласился Федоров. — Перевешать бы надо. Порвался мешок-то.
— Это я сейчас прикажу в госбанк отправить.
— А Александру-то Николаевичу сообщить бы надо? Тоже, поди, переживает.
— Куда ж ему сообщишь? Он где-то в Приморье. В «Дальзолоте», что ль, техником устроился?
— А Тунгусов?
— С ним поехал. Привязан он к нему… Нет, слушай, ну, до чего я рад!
Они склонились над мешком, погружая руки в тусклую россыпь литых крупинок того удивительного металла, который, кажется, единственный из всех люди чуть ли не наделяют душой, злой, могущественной, властной и независимой волей скрываться или сказочно щедро одарять собою. В самом деле, Тунгусову, который на многое был готов из-за него, не далось, а тезке его Ване Федорову, которому и мысль о вознаграждении за находку в голову не пришла, явило себя.
Но Александру Николаевичу еще долго не суждено было узнать об этой находке. Развернула его жизнь круто и понесла, встряхивая, затерла где-то, затеребила. Так горная речка теребит и бьет о камни перевернувшийся плот, кружит в заводях, тащит через мели, не давая приткнуться к берегу.
Глава шестнадцатая
Во владивостокском ресторане «Трепанг» за столиком, уставленным пивными бутылками, сидели двое незаметных мужчин. Только по припухлому треугольному разрезу глаз можно было узнать в одном из них Николая Венедиктовича Мезенцева, другой был Лирин. Углы его рта в скобочках татарских усов еще более опустились, брови вытерлись окончательно, выправка исчезла. Туальденоровая рубашечка, бумажный пиджачок в робкую узенькую полоску — завхоз, тележечник, продавец в ларьке — что угодно, только не бывший жандарм в серьезном чине.
— Служу в учреждении, названия которого не могу ни запомнить, ни выговорить, что-то такое «Укр-Пупр»…
От выпитого Лирина забирала прежняя смешливость.
— Даже пописываю в ведомственной газетке. У меня и псевдоним есть, — хвастался он. — Первомай Борцов.
Собутыльники затряслись от хохота.
— Ой! — вытирался Лирин. — А иногда я подписываюсь: Пролетарская Рука. Умрешь!.. Раньше мне казалось: я утратил цель жизни, смысл жизни и не знаю, стоит ли жить дальше… А теперь я твердо знаю, для чего надо жить. А вы ведь не знаете? Точно, нет?
— Точно, — опечалился Николай Венедиктович.
— Жить надо для выполнения пятилетних планов и перевыполнения их в кратчайшие сроки. Как узнал, сразу легче сделалось.
Губы его зло задрожали.
— Ладно, замнем и выпьем еще по бутылочке. Будем оптимистами. Уцелели — и то спасибо.
Мезенцева, наоборот, все сильнее тянуло в меланхолию.
— Несло, несло меня с белочехами из Екатеринбурга, яко прах перед лицом ветра, да и донесло до самого океана, — жаловался он.
— Да-да-да, — рассеянно покивал Лирин. — Что ж вы ничего не едите, Николай Венедиктович? М-м… м-м… кальмар! Вкус жареного ореха. Экзотика!
— Да ну ее, — уныло возразил Мезенцев. — Не могу я этого ничего. С души воротит.
— Здря! — убеждал его Лирин. — Ну, я рад, что познакомились и, думаю, сойдемся. Чем, позвольте спросить, занимаетесь?
— Держу частную фотобудку, плачу финналог. А вы?
— Так… разное, кроме службы, — неопределенно ответил Лирин. — Пока главным образом присматриваюсь, ищу настоящего дела.
— Какие сейчас могут быть дела? — хотел было заплакать Николай Венедиктович, расслабленный пивом.
— Воспряньте, Мезенцев! — подбодрил его более закаленный жизнью и выпивками собутыльник. — Конечно, строгостей немало, но и наивности хватает в обществе энтузиастов. Во многих отношениях оно еще свежо и девственно. Вы понимаете мысль?
— Нет! — печально признался Мезенцев. — Я был горный инженер, практически ни одного дня не работавший. Ужасный вихрь жизни кружил меня.