Кудрявые облака, не торопясь, отплывали на север. Казалось, небо впервые за много дней не таило угрозы, теперь навечно свободное от огня и грохота выстрелов.
— Как пахнет… нежно и холодно… Ну, что ты руку отнимаешь?
— Ай, они потрескались все, самой противно. То масло, то бензин… Сейчас еще ничего, а зимой машину готовишь, прямо клочья кожи на металле остаются: забудешься — схватишься…
— Знаешь, какая у нас дома сирень в мае?
— Синяя?
— Разве она бывает синяя? Она фиолетовая, розовая, искрасна-лиловая…
Осторожно, легко касаясь, она погладила лицо Кости и застеснялась, спрятала пальцы в кулачки.
Он сам был еще очень юн и неискушен. Ему и радостны были ее ласки, и страшны. Все в ней было значительным, все вызывало в нем благоговение: и полоска, натертая воротничком на шее, и перламутровое ухо, и белый подрост, клинышком стекавший с подстриженного затылка. Когда он видел ее среди других девчат вспомогательных технических и боевых звеньев, резковатых, огрубевших, выражение ее лица, коричневых глаз в светлых ресницах напоминало ему какой-то слабенький цветок в глухом углу сада. Вчера еще его не было — только трава, которую собирался выполоть, а утром вот он, смотрит незащищенно, какой-нибудь колокольчик синий, но он есть, он дышит, он имеет право жить и живет.
— Ты кем после войны-то станешь?
— Геологом. Кем же еще? Я потомственная…
«Еще чего, геологом! И куда только таких тянет! Ты женой моей станешь, и все».
Но разве он мог ей такое сказать!
— Костя… только не смейся… ты вишни ел когда-нибудь?
— Сколько хочешь! Да тут ее в июле дополна будет, поспеет по оврагу. Пойдем и нарвем. Неужели ты не пробовала никогда?
— Один раз, — таинственно призналась она. — Когда в гости на Волгу к родне ездили. Я еще девочкой была. Помню, юбку соком закапала нечаянно. Вернулись, я подружкам показываю и говорю: от вишни… А они не верят, думают, просто так хвастаюсь.
Он засмеялся и замолк, забыв на лице улыбку.
Откуда-то с неба прерывисто, наплывами донесся низкий воющий голос «мессершмитта».
Они подняли головы.
— Разведчик, похоже?
— Если я доживу до старости, — будто через силу, будто что-то мешало ей дышать, сказала Воля, — и буду спокойно умирать, я все равно не забуду этот вой… Так ненавижу… и боюсь…
Она отвернулась, чтоб он не видел ее лица.
Костя достал из кармана гимнастерки старый конверт с письмом из дому, оторвал обратный адрес.
— Возьми и храни… на всякий случай.
Она вдруг всхлипнула и оттолкнула его руку с клочком конверта:
— Нет, не хочу!.. Ты думаешь, я не соображаю, зачем ты мне даешь?.. Если ты… я не перенесу… Я не могу, не хочу!.. Каждый день девчонки не возвращаются. Я не могу уже видеть эти пустые кровати!
— Меня могут ранить, и мы потеряемся, я могу сесть за линией фронта, мало ли как придется… Ты должна верить, что со мной никогда ничего не случится, ты же знаешь, никогда — ничего, — стараясь быть спокойным и убедительным, втолковывал он ее зажмуренным глазам, побледневшим губам, целуя их дрожащими губами.
Пилотка упала с ее запрокинутой головы. Он пропускал сквозь пальцы ее короткие волосы, удивляясь их детской мягкости.
— А еще сержант! — Он пытался пошутить, потому что сам почти был готов заплакать от жалости к ней. — Ты переживаешь, потому что не летаешь сама. В воздухе, в открытом бою легче, верь мне! Там все по-другому воспринимаешь. А ты на земле, в неизвестности.
Он говорил, а на душе у него было печально, и он сам не очень верил в то, что говорил, потому что потери действительно были ежедневные, и каждый вечер ученическая ручка, которую он брал, чтобы писать письма родным погибших, казалась ему пудовой.
Глава четвертая
Все заботы Александра Николаевича сосредоточились теперь на саде, который взошел в полную силу как раз в год начала войны. С краю вдоль всего участка был выстроен деревянный каркас высотой метра в два с половиной. На него подвязывались виноградные лозы, образуя пятнистую от солнечного света галерею, с которой свисали сизо-синие гроздья Донского, нежный раннеспелый Мадлен, прозрачно-зеленый, с несколько парфюмерным оттенком во вкусе. Весной обливались розово-белым цветом, как лавиной, яблони, а еще раньше их вишни у дальнего забора вспухали сквозистыми, через три-четыре дня опадающими облаками.
Александр Николаевич холил каждое дерево. Особенно берег он яблони, посаженные Костей. Летом, когда все поспевало, он отбирал лучшие плоды в корзины, обвязывал их полотном и, воздев на коромысло, осторожно спускался с горы к трамвайной остановке.