— Какой Лушин муж? — Голос Александра Николаевича был безжизненно ровным.
— Ну, помнишь, у нас была Луша? Ах, долго рассказывать! В общем, он работал у тебя на прииске и нашел то золото, что вы везли с Тунгусовым, когда все это случилось… В ущелье нашел. И он сдал его Мазаеву сразу же. И все теперь знают, что вы с Иваном не виноваты. Понимаешь? У меня было такое чувство, будто смертный приговор мне отменили.
Она остановилась, наконец заметив состояние мужа.
— Саша, даже это тебя не радует? — спросила она, как и много лет назад, теми же словами.
Он встал и молча обнял ее. И стоял так очень долго. И гладил ее по голове и по лицу жесткой старой ладонью. От ватника пахло дымом и мышами, пахло бедностью.
Прижавшись виском к колючему подбородку мужа, Евпраксия Ивановна чувствовала, что подбородок мокрый и губы дрожат. И весь он дрожал мелко, не переставая, безуспешно пытаясь справиться с собой.
— Терпи, Кася, — сказал он наконец пересыхающим голосом. — Нам в горе осталось дожить меньше, чем прожили мы с тобой в радости.
Только тогда она увидела из-под его руки похоронку на столе.
Глава девятая
— Вас как зовут?
— Воля.
— Воля?
— Да, — сказала она совсем шепотом.
Ее встретили бледные, похожие друг на друга старики. Больше всего ее поразила обвисшая пустая кожа у них на шеях. Она на эту кожу все время боязливо и смотрела. Старики стояли перед ней и как бы чего-то ждали. А она не находила, что сказать и как объяснить, зачем приехала, зачем три года хранила адрес, оторванный от конверта. И кто этот третий старик с неопрятной бородой до груди, она не знала. Никогда ничего Костей про него упомянуто не было. Старик, разбирая бороду худыми пальцами, сам сказал:
— Позвольте рекомендоваться, Николай Венедиктович Мезенцев, — и пожал ее протянутую руку цепкой сухой ладонью.
Она хотела и боялась увидеть что-нибудь, что напомнило бы ей о Косте. Но дверь в его комнатку (она догадалась, что это его) была плотно притворена. Не дверь, а двери: две узенькие филенчатые половинки.
Странный это был домик: потолки низкие, а воздух свежий. Слабо пахло какими-то старыми духами, изюмом и прогорающими в печи дровами. Печь была круглая, обитая черным железом голландка. Изредка слабо потрескивали, рассыпаясь, угли, и тянуло теплом. На железном листе, прибитом к полу перед дверцей, лежал неровный красный свет. Здесь сидела и грелась кошка с обмороженными ушами. Невозможно было поверить, что это дом Кости, его родители, — ничего с ним общего. Ей на минуту даже показалось, что она ошиблась и зашла к совсем другим людям… За окошком бесшумно падал крупный снег на занесенный, в сугробах сад.
Она стала медленно застегивать расстегнутую было шинель. Чего она сюда пришла?.. Рассказывать им, как все было? Да ни за что! Хоть под расстрелом! Она и сама старалась это забыть. Иначе не выжить.
— У вас, может быть, ребенок остался? — вдруг спросила Евпраксия Ивановна, молящими глазами глядя на нее.
— Нету ребенка, — виновато сказала Воля, опуская голову.
Откуда бы он взялся, ребенок? В глазах у нее обморочно потемнело. Жить не надо было. Жить не стоило.
Александр Николаевич, чувствуя, что горло ему разрывает застрявший там камень, снял с нее шинель. Она оказалась без шинели такой измученной, уставшей девчушкой, что они все трое ахнули.
Давая волю своему отчаянию, она стянула и шапку, обнажив детскую стриженую голову с давно немытыми прилипшими волосиками. Тогда Осколовы припали к этой страшной голове с мокрыми от пота височными впадинами, и общий хриплый, жалующийся стон заполнил комнату.
Мезенцев обмахивал мелкими крестами свой тоже растянувшийся в беззвучном плаче рот. Расчувствовался.
Сад долго и неохотно готовился зацвести. Земля парила теплом, полдни звенели синичьим говором, но по вечерам набухал в низких местах туман, деревья стояли в нем по колено до утра, лист с трудом раздвигал изнутри коричневые щели почек.
Воля заехала к Осколовым по пути домой на день-два, как думала сначала, но проходили недели, месяцы, а она все жила у них неизвестно зачем, будто вместе ждали чего-то.
Мезенцев удивлялся:
— Да как же вы не привезли-то с собой ничего? Вы где войну-то закончили?
— В Паневежисе.
— И ничего не привезли? Хотя бы иголки примусные. У них там есть иголки? Нет? Как не знаете? У нас на базаре один разбогател на иголках. Верите?.. Жить-то надо как-нибудь? А паек у вас какой? Военный? Уже не военный? У вас стандартка? Ужас!