Он… великолепен.
Это должно пугать меня. Это должно ужасать меня. Его тело такое большое и твердое, вдвое, нет… почти втрое больше моего. Он мог бы легко подчинить меня.
Он мог бы сделать со мной все, что угодно.
Но когда я встречаюсь с ним взглядом, я вижу в них только заботу. И каким-то образом я знаю, что я в безопасности.
— Могу я… немного посидеть с тобой? — спрашиваю я, выравнивая голос.
— Конечно, — тут же отвечает он, присаживаясь рядом со мной. — Ты в порядке? — его голос полон беспокойства, а вопрос заставил меня слегка нахмуриться.
Когда в последний раз кто-нибудь спрашивал меня, все ли у меня в порядке?
Вообще когда-нибудь?
Я наклоняю голову, чтобы посмотреть на него.
Свет, проникающий через окно, еще больше подчеркивает его шрам. Но чем больше я смотрю на него, тем больше кажется, что он исчезает. Он есть… но его нет.
Не успеваю я сообразить, что делаю, как моя рука вырывается, и я провожу ладонью по его щеке, обводя эти твердые плоскости.
На его лице написано потрясение, когда я медленно провожу пальцами по неровному шраму, пересекающему его лицо. Я чувствую шероховатую кожу под кончиками пальцев, маленькие бугорки на шраме говорят мне о том, что процесс заживления был не таким уж и гладким.
— Что ты делаешь, Джианна? — спрашивает он, ловя мою руку и удерживая ее в плену. Он пристально смотрит на меня, как будто пытается понять меня.
— Я не знаю, — признаюсь я. — Я уже ничего не знаю.
Смачиваю губы языком, и его глаза опускаются к моему рту, его зрачки увеличиваются в размерах, когда он впитывает каждое мое движение.
— Тебе не следовало приходить сюда, — хрипит он, его голос густой и сиплый. — Тебе не следовало приближаться ко мне ночью. Не тогда, когда все, о чем я могу думать это…, — он прерывается, его большой палец лежит на моей нижней губе, благоговейно прикасаясь к ней.
— О чем? О чем ты думаешь? — спрашиваю я с придыханием.
— О тебе. — Прямо заявляет он. — Голой и в моей постели. Твои ноги раздвинуты, твоя киска обнажена для меня, — продолжает он, и я задыхаюсь. Его грубые слова должны были отпугнуть меня, почувствовать приближение опасности. Но вместо этого они только сильнее разжигают меня, превращая мой страх в нечто другое. Во что-то более сильное, более мощное. В то, что способно заставить меня забыть.
— И что бы ты со мной сделал? — Я не узнаю себя, когда задаю этот вопрос. Я даже не могу узнать свой собственный голос, такой обходительный, почти как у соблазнительницы, которой меня все считают.
— А чего бы я не сделал, солнышко? Я бы поклонялся твоему телу своим ртом, — говорит он, и мои глаза закрываются, а губы расходятся в тихом хныканье. Прильнув ко мне, его дыхание касается моей кожи, и он продолжает шептать о том, чтобы он сделал со мной, заставляя мою сердцевину трепетать, а мою киску наливаться влагой, когда мои стенки сжимаются от дрожи.
— Я бы вылизал каждый сантиметр твоего восхитительного тела. Я бы обсосал эти тугие соски, которые даже сейчас напрягаются под твоей ночнушкой. Затем я пометил бы каждый кусочек обнаженной плоти своими зубами, посасывая, пощипывая, покусывая. Я сделаю так, чтобы все видели, кому ты принадлежишь.
— И кому же я принадлежу? — нахально спрашиваю я, и по моему телу пробегает жар, не похожий ни на какой другой.
— Мне, — заявляет он хрипловатым голосом. — Ты принадлежишь мне с первого момента, как я тебя увидел.
От интенсивности его взгляда, когда он смотрит на меня сверху вниз таким первобытным образом, у меня подгибаются пальцы на ногах, а желание сжать бедра, чтобы ослабить нарастающее в них давление, становится почти невыносимым.
— А что, если я этого не хочу? — Отвечаю я, пытаясь казаться дерзкой, но не получается, так как мой голос звучит с придыханием и волнением.
— К сожалению, солнышко, — нагло улыбается он. — У тебя никогда не было выбора.
Черт возьми, но эта его самоуверенность делает меня еще более разгоряченной, и какая-то часть меня хотела бы только одного — прыгнуть на него и расплавиться на его коже.
— Почему? Почему я? — Не знаю, что именно я спрашиваю, но я хочу услышать, как я влияю на него. Я хочу знать, что не только я страдаю от этого странного недуга, от этой жажды, которая, кажется, впечаталась в мои кости.
— Потому что ты сводишь меня с ума, Джианна. Я никогда не встречал такой, как ты. Такую, которую хочется и поцеловать, и задушить одновременно, — ухмыляется он, — такую, которая бросает мне вызов на каждом шагу, но делает меня таким чертовски твердым, что я едва могу соображать. Ты заставляешь мою кровь кипеть.