«Михель же. Немецкий Михель, только без колпака. Там все сложно и с отцом его, и с ним, и фотографироваться он никогда не любил, так что на всех фотках какой-то весь сморщенный, и с родителями его отца всякие сцены происходили, с криками “такая-сякая”, только на немецком».
«А Олег?» – Лена не удержалась от этого вопроса, потому как любой вопрос про него и любой ответ Иры все равно на мгновение самой малой фотографической выдержки, а все же едва ли не переносил Лену то в один из детских вечеров, когда он тащил ее за руку, то в тот август, то в воображаемое продолжение августа, где Лене все равно было меньше, чем теперь.
«Ты же еще тогда спрашивала, когда узнала».
«Я уже забыла», – соврала Лена, хотя точно запомнила, что Олег считал ориентацию своей сестры естественной гуманитарной причудой, свойственной людям, которые видят что-то прекрасное в абстрактных пятнах, банках супа «Кэмпбелл» и тому подобном.
«Сейчас все сгладилось пережитым кризисом среднего возраста, – ответила Ира. – И, может быть, мужской менопаузой, не знаю. Пока ему доказывала один раз что-то, на “Пиксив” подсадила, так он ничего лучше не придумал, как найти там художника, который на раковинах моллюсков пейзажи с пальмами рисует, такие раньше пучками задешево на проспекте Ленина продавались, вместе с картинами, где парусники, и копиями с Айвазовского. Так вот, он этому художнику день за днем лайки ставит, а мне грубит, когда я над этим стебусь».
«Вот как раз об этом хотела спросить: как ей можно помочь, и можно ли, совет какой-нибудь дать, как Анюту не обидеть ненароком?»
«О, господи! Лена! – только и ответила Ирина и долго собиралась с мыслями. – Мы женщины же. Сама объяснишь, все так же и работает, как в любых отношениях. Что ты – не поймешь, хорошая у нее подружка или свинья какая? Чему тут удивляться-то? У нас еще во дворе две женщины пацана растили, он их обеих мамами называл, ничего, никто не развалился от этого. У нас даже проще, особенно если Россию брать. Это мужчина, если к тридцати одинокий – это прямо приговор, соседи начинают коситься: а вдруг с ним что не так? А что это вы один? Вот уж где, наверно, ад. Всё совершенно у взрослых людей одинаково, и ошибки эти – такие же. Один знакомый у меня тоже караулил свою возлюбленную, ночами под балконом с цветами стоял, всякие еще штуки выделывал, чтобы ей понравиться, – а бесполезно, потому что ее мужчины, как оказалось, не интересовали. Все относительно очень, и везде можно подорваться, на каждом шагу, это взрослая жизнь, тут, помимо таких ошибок, есть еще уйма способов облажаться. Так же можно и на алкоголика нарваться, и на того, кто кулаками будет махать».
«А радар?»
«Опять же, о господи, Лена, – сначала натыкав одного и того же сердитого смайлика, ответила Ирина. – Этот радар как появился в серии “Друзей”, так и не исчезает. Все люди совсем разные. Через ошибки ищешь того самого человека, и он тебя ищет, и вы встречаетесь, или не встречаетесь в итоге, а ищете друг друга всю жизнь – и облом, как у меня».
«В случае Ани, так думаю, – пришел от нее еще один ответ, – рано ей еще об этом переживать, честно говоря, о другом нужно заботиться, рисует пускай, чем больше, тем лучше, пусть свое либидо на рисование торсов и бошек тратит, на носу экзамены, никуда не нужно торопиться, все должно само выйти. Понятно, у нее перед глазами вертится эта парочка. Пускай мне напишет, может, помогу ей как-нибудь. Все же от меня убедительнее это будет звучать. Тут авторитет по ориентации, думаю, сработает. Или, будем надеяться, что сработает. А что ее кто-то кинул там – фигня на самом деле. Я вон по тебе вздыхала и еще по нескольким на всякий случай, но это мне что-то не помешало поступать, а тут вон даже до поцелуя дошло, пускай этим довольствуется. А если будет опять дурковать, приеду и уши ей надеру».
И вот все улеглось в доме, и только одна неопределенная мысль не давала Лене покоя, пока не оформилась в тот момент, когда они с Владимиром дремали уже.
«Слушай», – сказала Лена.
«М?» – спросил Владимир с некоторым недовольством, потому что решил, будто Лену внезапно озарило каким-то делом, которое потребует встать из постели.
«А как он тебе это рассказал? – спросила Лена. – Ну, не словом же “лесбиянка” он оперировал, да и даже вот сказала бы Аня ему: “Я – лесбиянка”, он бы даже не понял, тут же, может, и забыл и не вспомнил бы».
«О! – зашевелился Владимир. – Очень смешно было. То есть на тот момент смешно. Едем такие, везу его, он что-то там про детский сад, эту песню про медведя, который домой шел и на хвост лисы наступил, и тут сразу, без перехода, главное, там вот это “на сосне веселый дятел белке домик конопатил”, спрашивает, бывает ли так, что девочка женится на девочке, а я весь в прострации. Я ведь ждал, что он спросит про слово “конопатит”, уже готовился морально к рассказу о том, как мох собирают и сушат иногда, чтобы в щели между бревнами забивать, все такое практичное и познавательное. Когда уходил-то, такая готическая обстановочка в доме была, ну и отвечаю рассеянно, что какой только фигни не бывает, люди, вон, дома и миллионы своим кошкам в наследство оставляют, собаки становятся мэрами городов, а уж то, что девочка на девочке женится – такое вообще – сплошь и рядом. И тут он говорит, что Аня полюбила другую девочку, а оказалось, что ничего не получается, потому что та девочка ее не любит».