Это была такая растущая трещина между ними. От Владимира Аня почему-то не требовала понимания, любила его и всё. Это чувствовалось по тому, как она постоянно лезла к нему на руки, по тому, что она с охотой кидала ему ВКонтакте фотографии своих рисунков, а Лене даже и не пыталась их показывать, когда заканчивала. «А всякими влюбленностями она с тобой делится?» – спросила как-то Лена. «Вот этим – нет, – ответил Владимир. – Нету у нее, по ходу, ни сенпая, ни куна, ни онии-чана, или есть, конечно, но где-нибудь в глубинах, так что она сама себе не признаётся». «Ну а Женька?» «А что Женька? Мне кажется, какая-то загадка должна быть в том, кого в таком возрасте любишь, тем более Аньке загадка какая-то нужна, нужно и самой из себя тайну состроить, а тут, знаешь, приходит такая вот наглая харя, вроде кота, распинывает валяющиеся носки и трусы в комнате и садится за комп, и очаровывай, не очаровывай его – без толку». «Не скажи, – ответила на это Лена. – У них с Верой бывают такие моменты борьбы, ну ты понимаешь, иногда даже неловко, потому что они думают, что ты не знаешь, к чему это, а ты знаешь. Причем Вера ведь это все начинает, лезет к нему. Ужас, короче, иногда, прямо порой прикрикнуть приходится, потому что по Жене видно, как это на него действует. Может, Аня ревнует, но по ней не поймешь. Тебе она никак не обмолвилась?» «Так она вся в тебя, хрен она обмолвится, – написал Владимир. – Она ведь больше с Олькой секретничает. Тут тоже такой момент ревности имеется, не ты одна чувствуешь, что дочь с кем-то другим лучше общается, чем с тобой».
Благодаря тому, что Владимир ускакал к другой женщине, у близняшек появилась старшая сестра – дочка Марии от первого брака. Можно было по-всякому относиться к Марии, к Владимиру, к Никите, но к Ольге – этой самой девочке – Лена, пусть и хотела, но не могла ощущать злости. Ни почему, просто не могла – и все. Даже в то время, когда все чувствовали напряженность, что возникла из-за поступка Владимира (а Ольге тогда было лет тринадцать), она одна, похоже, сохраняла рассудительность, бо́льшую, чем у Лены, Марии, Владимира и его родителей вместе взятых. Это вот умение принимать все, что произошло, без рефлексии, готовность жить с тем, что есть, принимать тех, кто оказался рядом, без вражды, без подростковых заскоков, не демонстрируя эту рассудительность, а просто как-то успокаивая всех одним своим присутствием, – вот что в ней было. Лена помнила, как готовилась к первой встрече, представляла, как Оля будет демонстративно сюсюкать с близнецами, показывая, какая она хорошая сестра, заранее Лена чувствовала отвращение от этого сюсюканья, проигрывала в голове варианты возможного разговора, где Лена обязательно должна была спросить про учебу, а Оля засмущаться, а Владимир ответить за падчерицу, что учится она нормально. Вообще, придумывая все это, Лена боялась сама начудить, ляпнуть что-нибудь злобное про Марию, чтобы Оля покраснела, придумав грубый ответ, но не решаясь произнести его вслух, или запоминая эти злые слова про мать, чтобы передать ей эти слова позже. (А Мария, услышав, заметила бы вполголоса: «Вот стерва», или «Вот ведь сука».)
Лена услышала, как Оля назвала Владимира папой, и сказать, что Лену это покоробило, – это не сказать ничего. Но покоробило только единожды, при первом употреблении во время свидания в пиццерии. Оля так стремительно проломила лед между собой и Леной, что дальше эти «папа» и «пап» казались уже естественными, потому что ну как иначе она могла его называть? Когда они сели за столик, Оля расположилась рядом с Леной, напротив Владимира, так что он даже заёрзал, будто ожидал обратного, словно хотел совместно с Олей сверлить Лену в четыре глаза, смотреть, как она будет на это реагировать.
Возможно, симпатия к Оле возникла и из-за того, что Лена была учителем и прикинула Олю к классу, почему-то к боковому ряду, ко второй или третьей парте, и то, что она представила, Лене понравилось. Было видно, что Оля спокойная и при этом веселая девочка, из тех, у кого нет проблем со сверстниками, а если имеются неприятности дома, вроде тихого алкоголизма родителей, то об этом никак не догадаешься, пока оно не выплывет наружу, если вообще выплывет. Оля не влезала между Леной и дочерьми, не пыталась первой вытереть их измазанные едой руки и лица, но, когда все стали собираться, пока Лена одевала Веру, Оля деловито и быстро всунула в комбинезон Аню.
С тех пор, когда случался у Лены разговор с Владимиром по телефону, Оля всегда просила передать привет, иногда и Лена просила.
Если близняшки росли, с одной стороны, незаметно для Лены, а с другой – вмещаясь во всё бо́льшие размеры одежды и обуви, то Оля, не меняясь будто, оставаясь все той же девчушкой, начала водить машину, окончила университет, стала менеджером какой-то торговой сети. Снимала квартиру, каталась по командировкам и, если верить ее словам, наводила ужас на филиалы в области. «Ох, елки-палки!» – восхищенно подумала Лена, когда Оля прислала ей фотографию с праздничного корпоратива, где макияж, облегающее длинное платье и серьезный молодой человек сбоку делали из Оли этакую взрослую тетеньку со взрослыми делами. «С ума сойти, – написала Лена ей тогда. – Я тебя помню девочкой в болоньевой курточке, которая всегда волосы за ухо заправляла». «Ой, да, точно, я это делала, чтобы новые сережки все увидели. И неважно, что никто ничего не говорил, мне казалось, что вот увидят и подумают: до чего красивые сережки, мне этого хватало, этой мысли», – ответила Оля.