— Люди испокон веков сжигали друг друга на кострах, — скрещиваю руки на груди, решив, что буду спорить с ним до последнего. — Но это не значит, что мы должны поддерживать традиции.
— Всё зависит от точки зрения, — усмехается Ильдар, лениво складывая руки на груди. В его голосе слышится лёгкая насмешка, но в глазах — внимательность. Он наблюдает за мной. Оценивает. Читает, как раскрытую книгу.
— Хищники охотятся, — продолжает он. — Мы тоже хищники, если подумать.
От этих слов внутри что-то странно дрожит. Хищник. Я смотрю на него и понимаю, насколько это слово ему подходит. В каждом его движении скрыта сила, выжидательная, сосредоточенная. Он умеет ждать. Выслеживать. Добиваться желаемого. Наверное, поэтому он и предложил сделку. Выяснить, кто преступник. Преступник — это добыча. А Ильдар — хищник. И он не просто выслеживает добычу. Он загоняет её, не оставляя ни единого шанса. Меня бросает в жар, но это не страх. Это что-то другое, первобытное. Как будто я чувствую его инстинкты на своей коже.
— Так ты со мной или нет? — спрашивает он через секунду, пристально глядя мне в глаза. Я вздрагиваю от вопроса, не сразу понимая, что у меня спрашивают.
Охота. Лес. Часы, проведенные вместе. В моей голове моментально возникает хаос. И мысли совсем не о дичи. Моему воображению не нужно подсказывать, что можно делать в диком лесу, когда ты рядом с мужчиной, которого изо всех сил стараешься не хотеть. Откуда-то изнутри поднимается предательская волна жара, и я едва успеваю сжать бёдра сильнее, чтобы окончательно не выдать себя. Ильдар видит. Он замечает все, что происходит со мной. Медленно откидывается на спинку стула, позволяя мне взять себя в руки.
— Нет, спасибо, — говорю я наконец, с трудом находя в себе силы. — Я найду занятие, не связанное с убийствами.
— Как знаешь.
Он встаёт и начинает собирать тарелки, и в его движениях есть что-то ленивое, но в то же время пугающе продуманное. Кажется, он играет. Играет со мной. И самое страшное — я уже не уверена, что хочу выиграть.
17 глава
Ильдар уходит с лесником, оставляя меня один на один с тишиной. Сначала мне кажется, что всё нормально. Обычный деревянный домик, уютное тепло внутри, панорамное окно с видом на лес… Я даже пытаюсь какое-то время поработать, но то и дело постоянно прислушиваюсь. Тишина становится слишком громкой и нервирующей. Она давит на меня. Звенит в ушах.
Нервно облизываю губы, откладываю ноутбук в сторону, подхожу к панорамному окну. Вздрагиваю, услышав за окном странный звук. Кажется, кто-то рядом с домом ходит, что-то хрустит. Над крышей тоже слышится шелестение. Меня пробирает до мурашек, что непроизвольно обхватываю себя руками. Сердце взрывается бешеным ритмом.
Отскакиваю от окна, понимая, что мне нужно что-то делать. Убедить себя, в конце концов, что это просто ветер, это просто звуки леса, однако, по спине пробегается липкий страх.
Я могла бы сейчас залезть обратно в кровать, закутаться в одеяло и смотреть в панорамное окно, гадая, кто ходит вокруг дома. Или забиться в крохотную ванную, дожидаясь возвращения мужчин. Но эти варианты не про меня. Сидеть в доме, ощущая себя загнанной зверушкой в клетке, я не собираюсь.
В груди загорается упрямство. Я не какая-то слабая девчонка, чтобы трястись над каждым шорохом! В груди поднимается раздражение, перемешанное с тревогой. Я ненавижу это чувство — беспомощность, зависимость от обстоятельств, собственную уязвимость перед неизвестностью. Резко выдыхаю, будто пытаясь вытолкнуть страх вместе с воздухом, разворачиваюсь и быстрыми шагами иду в спальню, подхожу к шкафу.
Сбрасываю домашнюю одежду, натягиваю спортивный костюм, зашнуровываю кроссовки так крепко, что пальцы немеют. Адреналин пульсирует в венах, подстёгивает, не даёт усомниться в решении.
Мне никто не запрещал выходить. Не говорили, что я должна сидеть и бояться, поэтому прогуляюсь по протоптанным тропинкам, не уходя далеко. Не медведь же мне выйдет навстречу.… Хотя сердце уже предательски сжимается в груди от странного предчувствия.
На улице не так страшно, как мне казалось в доме. Свежий воздух бьёт в лицо, ветки приятно хрустят под кроссовками, а лёгкий ветер свистит в ушах, унося с собой остатки страха. Я останавливаюсь на мгновение, глубоко вдыхаю и выдыхаю, чувствуя, как напряжение постепенно покидает мышцы.
— Ну и дурочка, — усмехаюсь сама себе.
Накрутила себя на ровном месте. Испугалась какого-то шелеста, каких-то шагов, которых, скорее всего, и не было. Широко улыбаюсь, позволяя расслаблению накрыть меня с головой, и уверенно шагаю вперёд, в сторону тропинки, ведущей вниз.
А чего мне бояться? Это всего лишь лес. Всего лишь я, решившая победить собственные страхи. Шагаю по тропинке вниз, ни о чем, толком не задумываясь, но мысли назойливо гудят в голове, в рой в пчелином гнезде.
Ильдар.
Наши отношения до невозможности странные. Нет смысла отрицать, что нас тянет друг к другу, мы играем на грани фола, при этом у каждого свои границы, которые стараемся не пересекать. Если кто-то со стороны глянет на нашу пару, ничего не заподозрит, но если узнает внутрянку, то поймет насколько наши чувства странные, запутанные сложные. А если еще кому-то станет известна причина нашего брака, точно покрутит у виска указательным пальцем.
И всё же мы притягиваем друг друга, но в то же время между нами стена. Высокая, холодная, прочная, как гранит. Длинная, как китайская — ни начала, ни конца. Я будто кружу вокруг неё, снова и снова касаясь ледяных камней, ищу трещины, пытаюсь найти лазейку, но каждый раз только разбиваю руки в кровь. Ильдар тоже не пытается её сломать. Мы просто существуем по разные стороны, держась за эту невидимую преграду, как за последнюю грань, за которую нельзя заходить.
Наш брак заключен на договоренности, на жажде узнать правду. Кто убил моего первого мужа? Что стоит за смертью Артура? Случайность или его смерть четко спланированный план? Какие роли в этом плане отведены мне и Ильдару? И самое главное, кто из нас играет ведущую роль?
Злость, как яд, разливается по венам, горячая, жгучая, разъедающая изнутри. Я стискиваю зубы так, что сводит челюсть. Глаза жгут слёзы — не от слабости, а от ярости, от боли, которую мне так и не удалось заглушить. Вспышками проносится перед глазами прошлое.
Вспоминаю свой шок от бездыханно тела Артура. Его холодные, мёртвые пальцы. Запёкшаяся кровь на белых простынях. Переживаю вновь ужас в камере временного содержания. Грубый матрас, пропахший чужим отчаянием. Гулкие шаги за дверью. Пристальные, оценивающие взгляды. Но пиком моих эмоциональных качелей тогда была новость о гибели родителей. Тогда во мне что-то сломалось. Я помню это ощущение. Как будто меня раздавили, смяли в комок, выжали все эмоции, оставив только пустоту.