И все же я его люблю. До слез. До тупой ноющей боли в груди. До остановки дыхания. До потери гребаного пульса. Люблю до такой степени, что хочу взять телефон, позвонить ему и просто сказать:
— Ты мудак, Ильдар. Ты трус. Ты не достоин меня. Но, чёрт возьми, я всё равно тебя люблю.
Я хочу услышать его голос. Хочу, чтобы он объяснил. Чтобы хоть что-то, хоть одна вещь в этой истории оказалась правдой. Хочу, чтобы он пришёл. Схватил за руку. Сказал:
— Я ошибся. Прости. Не отпускай.
Но он не придет. Он ведь даже не звонит мне. Не обрывает звонками мой телефон. Не закидывает бесконечными сообщениями. Он не ищет меня. Живёт своей жизнью. Правильной. Сильной. Удобной для всех, кроме меня. А я так, случайность, событие, о котором стыдно даже самому вспоминать.
В голове без конца прокручиваю наши общие моменты. Меня бросает в волнующую дрожь, стоит только вспомнить обжигающий взгляд. Тот самый взгляд, из-за которого хочется сжать бедра, потушить пожар в животе. Я едва дышу, явственно ощущая его обжигающие прикосновения, которые клеймят, убивают и воскресают. Его улыбка, то ради чего можно пожертвовать всем.
Неужели наше прошлое действительно было правдой? Или все же это была игра с его стороны?
От этих вопросов без ответов начинает болеть голова. И все же я пытаюсь сейчас сделать правильный выбор. Что если руководствоваться не чувствами, а рационализмом. Тогда по всем статьям мне подходит Максим. Он спокойный, уравновешенный. Смотрит, как на человека, а не как на чемодан с тайнами. С ним проще. С ним легче. Но в голове всё равно Ильдар.
Проклятая любовь. Глупая, неправильная, болезненная. Но моя.
И если бы он сейчас вошёл в эту комнату, просто посмотрел на меня.… Не знаю, хватило бы мне сил сказать: «Уходи». Я не умею прощать, но я, черт побрал, люблю.
Максим возвращается домой ближе к вечеру. Непривычно тихий, даже уставший. В руках у него пакет с суши и бутылка белого вина. Я, застигнутая врасплох, не сразу понимаю, зачем он это — для себя или… для нас?
— Мир тебе, беженка, — усмехается он, ставя всё на кухонный стол. — Надеюсь, хоть рыбу ешь?
Я киваю, будто по инерции. За время его отсутствия я измоталась морально, и чтобы не сорваться, чтобы не начать сомневаться в собственном решении — сбежать от Ильдара, — я ушла с головой в работу. Рисовала, вычерчивала, даже пару писем набросала поставщикам тканей, будто завтра всё наладится, и я запущу коллекцию.
Макс накрывает на стол, не спрашивая разрешения. Не суетится, не болтает, просто включает какую-то инструменталку в колонке — джаз, кажется, — и наливает вино. Я замечаю, что он всё делает без напряжения, будто мы давно так живем. Будто всё это — норма. Но для меня это всё ненормально. Ненормально уютно. Ненормально спокойно. Слишком мирно, слишком просто, слишком по-домашнему.
Настороженно наблюдаю, как Максим снимает пиджак, вешает его на спинку стула и садится. Двигает бокал в мою сторону, потом протягивает деревянные палочки, расставляет соевый соус, васаби, имбирь.
— Не помню, чтобы у нас с тобой были такие вечера, — говорю, беря в руки бокал.
Он усмехается и откидывается на спинку стула:
— Потому что у нас с тобой не было “нас”.
Я отвожу взгляд, делаю глоток. Легкое, холодное вино царапает горло. Я слишком хорошо знаю Максима, чтобы не чувствовать, как он сканирует меня взглядом. Он не давит, но читает. Считывает с моего лица каждую эмоцию, каждый нерв.
— Ты всё ещё надеешься, что он придёт за тобой? — спрашивает тихо, без насмешки, просто глядя в глаза.
Я молчу. Слишком громко в ушах стучит имя, которое я сама от себя пытаюсь прятать. Ильдар. Мой Ильдар. Мой предатель. Моя любовь. Хочется рассмеяться, но смех неуместен и будет звучать слишком наигранно.
— Это уже не важно, — шепчу. — Главное, чтобы он остался чист в глазах своей семьи. Чтобы его имя не размазали по грязи из-за меня.
Максим хмыкает, но не язвит. Он сегодня другой. Усталый, но терпеливый. Он похож на охотника, который выжидает свою добычу, дает ей возможность подойти ближе, чтобы потом… Чтобы потом насладиться своей победой. Выходит я добыча?
— Ты всегда была глупо верной. Даже тем, кто этого не заслужил.
— Возможно, — я с трудом выдавливаю улыбку. — Но я не умею по-другому. Если люблю, то до конца. Даже если этот конец — бегство.
Тишина слегка давит. Не то, что она доставляет дискомфорт, но передернуть плечами хочется. Только музыка звучит, и тарелки между нами. Я смотрю на Максима и вдруг понимаю: если бы не всё это… возможно, мы бы могли. Только мы уже слишком много знаем друг о друге, чтобы начать отношения.
— Какие у тебя планы, Милана? Что думаешь делать дальше — со своим браком, со своей жизнью? — спрашивает Максим спокойно, даже заботливо, с едва уловимой теплотой в голосе. Он сидит напротив, чуть наклонившись вперёд, с открытым, внимательным взглядом, будто и правда хочет услышать меня, понять, поддержать.
Я отмечаю, как он ненавязчиво создаёт ощущение безопасности: вкусный ужин, лёгкое вино, приглушённый свет, его мягкий голос — всё это будто шепчет: ты не одна, ты можешь на меня опереться . И всё бы хорошо. Вот только внутри что-то не даёт расслабиться. Как будто я сижу не напротив друга, а напротив хамелеона, умело подстроившегося под мои ожидания. Он такой внимательный, вежливый, тёплый… Но мне не даёт покоя ощущение, что всё это маска. Что за этой маской он наблюдает, анализирует, просчитывает.
Мне даже самой неловко от этих мыслей, ведь Максим, по сути, ничего плохого не сделал. Он помогает, он рядом, он вытащил меня в самый тяжёлый момент. Но интуиция, эта тонкая струна внутри, не даёт молчать. Она дрожит, будто предчувствует, что в этой идеальной поддержке есть что-то неуловимо чужое. Я не могу доказать это, не могу предъявить претензии, потому что у меня нет ни фактов, ни причин. Только смутное, неприятное беспокойство. Я выдыхаю и надеваю привычную маску уверенности:
— Наверное, для начала нужно найти жильё, — говорю с лёгкой, почти игривой улыбкой. — У тебя хорошо, правда. Но всё же… нужно иметь честь и свой угол. Не люблю надолго быть в чужом пространстве.
Он кивает, почти с одобрением, а я ловлю себя на мысли, что его поддержка звучит так, будто он доволен моими словами. Будто я всё делаю правильно — по его, невысказанному, плану.
— Потом я планирую вернуться к работе. Плотно. Хочу заняться делами.
— Заводом? — уточняет Максим, делая глоток вина.
— Заводом и своими проектами, — отвечаю чуть жестче, чем хотелось бы. — На завод нужно нанять грамотного управляющего. Я не хочу, чтобы Ильдар продолжал там хозяйничать. Кто знает, что ему ещё захочется себе присвоить… кроме железной дороги, — голос становится холоднее, и я чувствую, как на сердце ложится глухая тяжесть.