— Я могу убрать все статьи. Сделать так, чтобы имя твоё очистили. Я даже могу организовать "настоящего" подозреваемого. Главное — играй со мной в одной команде. Без глупостей.
Смотрю на него. В этом взгляде столько уверенности. Он привык, что люди сдаются. Привык, что достаточно лишь слегка надавить, и человек треснет. Не закричит, нет. Просто примет его правила игры. Игра, в которой он всегда выигрывает. Потому что просчитывает на ход вперёд, потому что знает, куда бить. Не громко, не грубо, а точно.
Я вижу перед собой того же Максима, с которым когда-то жила. Он не стал другим — он всегда был таким. Просто раньше я этого не замечала. Или не хотела замечать. Он умел быть нежным, заботливым, обходительным. Умел создавать иллюзию безопасности рядом с ним. И мне казалось — он спасает. Защищает. Держит меня в руках, когда я падаю.
А теперь понимаю, он держал, чтобы не дать упасть не мне, а ситуации. Чтобы всё оставалось под контролем. Чтобы я была под контролем. Я думала — это забота. А теперь вижу: это была власть.
Сейчас он сидит передо мной, такой же спокойный, уверенный в себе, чуть насмешливый. Будто знает наперёд, чем всё закончится. Его взгляд ловит мой, будто ждет — сейчас я кивну, соглашусь, снова сделаю шаг к нему. Он уверен, что стоит мне испугаться, и я приму его условия. Я же не справлюсь одна. Так он думает.
Мне действительно страшно. Ибо я не знаю, какие шаги Максим уже продумал в моей ситуации. Я чувствую, как дрожат пальцы. Как горло сжимает, словно петлей. Как больно дышать. Он всё еще силён. Всё еще умеет давить. Но теперь я знаю, чем это заканчивается. И если сейчас сдамся, назад уже точно не будет дороги.
Хочу верить, что Ильдар всё слышит. Что понимает, насколько мне тяжело. Что видит: я борюсь. Пусть и молча. Пусть и внутри. Но борюсь. Хочу, чтобы он сделал выводы. Хочу, чтобы поверил — я не та, что была раньше. Я сильная, хоть и нуждаюсь в его поддержке.
— А по-своему — это как? — спрашиваю с притворным спокойствием, хотя внутри всё кричит. — Ты заплатишь за молчание журналистов? Или кому-то угрожаешь?
— А тебе какая разница, Милана? Главное — будет результат. Тебя оправдают не в суде, а в глазах людей. Это куда важнее, правда? — насмешливо смотрит, склоняя голову набок.
Максим сокращает между нами расстояние. Он неожиданно оказывается рядом. Его колено касается под столом моего колена. От этого прикосновения меня бросает в дрожь, вскидываю на него широко распахнутые глаза. Надеюсь, он ничего там не увидел. Надеюсь, не выдала себя с потрохами.
— Ильдар… он хороший парень, но ты же понимаешь, он не из нашего мира. Он элита. Ему эта грязь вокруг тебя ни к чему. Он не будет марать руки, рисковать репутацией семьи ради тебя. А я буду, — рука Максима оказывается возле моей руки, невзначай касается пальцами моих пальцев. — Я изваляюсь ради тебя в грязи. Подниму все свои связи и хорошие знакомства.
Вкрадчивый голос завораживает, со мной будто разговаривает змей искуситель. Я действительно чувствую, как поддаюсь его влиянию. Меня будто опутывают невидимой нитью. Крепко-крепко. Смотрю в глаза Максима, и вижу его в образе большого хищного паука, который умело создает вокруг себя прочную паутину, которую одним махом не разорвать. Он хищник. А я бабочка в его сетях, попавшая по глупости.
— Я не отдам себя на растерзание, — шепчет, опуская взгляд на мои губы. Я непроизвольно их облизываю, от чего зрачки Максима расширяются, делая глаза полностью черными — Никому не позволю тебя растерзать.
Поворачиваю голову в сторону Максима. Заставляю себя улыбнуться. Легко, как будто ничего не произошло, как будто он действительно только что протянул руку помощи, а не воткнул мне нож в спину. Стараюсь выглядеть благодарной. Ровно настолько, насколько он ожидает. Потому что если дать больше, он почувствует ложь, если меньше — усомнится в моей покорности. Он слишком внимательный. Слишком давно меня знает.
В висках бьётся истеричная мысль, как назойливый комар. Не отпускает. Я гоню её прочь, я говорю себе, что это паранойя, что он не способен на такое. Но сейчас… теперь всё складывается в мозаичный узор, который я больше не могу игнорировать.
Как по заказу — публикации. Как по щелчку — всплывающие подробности, которые никто, кроме него, не знал. И слишком ловкие формулировки. Как будто кто-то специально пишет это так, чтобы не было повода для иска. Как будто кто-то умеет ставить капканы между строк.
Я вспоминаю, как Максим однажды доверительно говорил, что в грязных играх побеждает тот, кто первый начинает. Тогда я смеялась, не понимала, что это не просто фраза. Это его кредо.
Сейчас он сидит напротив, спокоен, как всегда. Смотрит внимательно, почти ласково. В глазах лёгкий интерес, будто он наблюдает за экспериментом. За моей реакцией. Проверяет, догадалась ли я. Понимаю, если покажу страх, он победит. Если покажу, что чувствую его игру, он изменит правила.
Я не могу его обвинить здесь и сейчас. У меня нет ни одного доказательства. Всё держится на ощущениях. На памяти. На интуиции. Он же всегда умел действовать без улик. Всегда выбирал такие ходы, за которые нельзя зацепиться.
Но я чувствую, что за всеми этими сплетнями, за всей грязью, что льётся на меня и мою семью, стоит он. Не напрямую. Он бы не стал мараться лично. Но он знает, как делегировать грязную работу. Как бросить кость тем, кто с радостью разорвёт.
И эта мысль уже не гость. Она постоянный житель в моей голове. Я не хочу в неё верить. Не хочу признавать, что человек, который был рядом, который когда-то казался близким — способен так хладнокровно уничтожать. Но всё внутри говорит: да, это он. И если я не найду способа это доказать, он не остановится.
Телефон Максима вибрирует, и его взгляд отрывается от меня. Он быстро читает сообщение, а я, пытаясь не выдать волнения, глубоко вдыхаю и кусаю изнутри щеку. Хочется, чтобы он поскорее ушёл, чтобы остаться одной с собственными мыслями. И мыслей сейчас больше, чем когда-либо.
— Милана, мне нужно идти, — говорит он неожиданно мягко и протягивает руку, чтобы лёгким касанием коснуться моей щеки. Я едва сдерживаюсь, чтобы не отдернуться. — Я всегда рядом. Был и буду. Подумай над моим предложением. Пока ты стоишь на месте, тебя будут поливать грязью.
— Я подумаю, — выдавливаю, вставая с места вместе с ним. Он позволяет себе ещё одну вольность, которая заставляет меня замереть: наклоняется и целомудренно целует меня в лоб.
Я улыбаюсь. Заставляю себя улыбаться, чтобы он не почувствовал сомнений, чтобы скрыть страх. Провожаю его до двери, закрываю замок и остаюсь стоять в прихожей, неподвижная, словно парализованная.