Седрик вздохнул.
...И снова с ее отцом, который будто одним только взглядом навсегда разделил влюбленных, проведя черту между «до» и «после».
Седрик передвинулся на край кровати. Он опустил ноги на холодный паркет, поставил локти на колени и уткнулся лицом в ладони.
Мир вокруг него снова закачался, словно палуба корабля, попавшего в объятия разъяренного шторма. Опора, на которую он так слепо надеялся, рухнула. И оставила его в пустоте, где не было ни спасительного якоря, ни берега на горизонте. Гэнджер убежден: Седрик — убийца его сына. И теперь капитан, как мстительный демон, не остановится, пока не отправит преступника за решетку. А еще Седрик знал: Гэнджер видит его страх, как хищник чует дрожь своей жертвы.
Да, тюрьма всегда была для него всепоглощающим кошмаром. Но только сейчас он осознал, что этот страх был самым сильным, какой он когда-либо испытывал. Но он убеждал себя, что под защитой Билла Уайатта неуязвим. Тогда он избавился от комплекса жертвы, навязанного ему патрульными Южного участка, и начал верить, что ему дозволено все. А последствия... Они казались чем-то далеким и призрачным.
Но теперь дурман развеялся, оставив его лицом к лицу с неумолимой реальностью. Грехи, которые он так старательно заталкивал в самые темные уголки души, вырвались наружу. И время расплаты пришло.
Что же он чувствовал?
Жгучую смесь стыда и страха и чего-то еще, что не получалось облечь в слова. Лишить другого человека жизни — слишком ужасный поступок, чтобы можно было легко описать чувства, которые он вызывает у того, кто его совершил. И теперь у Седрика был другой страх. Не тюремное заключение, а то одиночество и изоляция, которые сопровождают его и сам факт убийства. А ведь Седрик больше всего на свете хотел принятия. Но всю жизнь оставался один.
А как же любовь?
Он встал, ощущая тяжесть каждого шага, будто заключенный-каторжник. Подойдя к окну, он чуть приоткрыл жалюзи кончиками пальцев. Пустынная улица, погруженная в сон, желтоватый свет фонарей, луна, бледная и тоскливая, а вокруг нее звезды — осколки, брошенные на черную ткань неба.
Мысли об Энни впивались в его сознание. Она — дочь Уильяма Гэнджера, сестра пропавшего Эндрю. Теперь она стала для него символом всего, что он пытался забыть. Всего, что могло разрушить его хрупкий мир. После вчерашнего нападения Гэнджера Седрик понял: Энни больше не может быть частью его жизни. Она — как огонь, который греет, но может и сжечь дотла. Нужно разорвать эту связь. Нужно научиться прощаться, даже если это больно. Даже если каждый расходящийся шов оставляет в душе рану. Потому что в их мире, мире Гэнджеров, его ждет только одно — боль, горькая и неизбежная. И Седрик знал: чтобы выжить, он должен отпустить. Даже если это значит оставить часть себя в прошлом.
А как же все-таки любовь?
Она исчезла. Никаких чувств к Энни в нем больше нет.
Все кончено.
Глава 48
Утром понедельника он должен был идти на работу. Несмотря на весь этот хаос, что разворачивался внутри него.
Прошедшие выходные он провел дома в одиночестве, изучая свой стеллаж с книгами. Седрик давно не перечитывал эти тома. Его пальцы привыкли листать глянцевые страницы, где красота была такой же временной, как и заголовки. Теперь же казалось, будто книги были написаны на древнегреческом или иврите. Он с трудом продирался сквозь цепочки фраз.
За окном все время шел дождь, рисуя на стекле водяные узоры. Глядя на эти сплетения капель, Седрик пытался представить, что будет, когда Гэнджер снова вызовет его к себе. Что говорить, как себя вести? Он не знал ответа…
Седрик стал собираться. Надев полицейский пиджак, он внимательно осмотрел в зеркале свое отражение. Оно было четким, как фотография в досье. Совсем как во время обучения в академии, когда он стоял в строю кадетов перед оценивающим взглядом сержанта.
«А что, если бы я мог быть, как холодная машина, лишенная всяческих эмоций?», — подумал он. — «Я мог бы просто отключить свои чувства, как ненужную функцию. Как робот-солдат из научно-фантастических книжек. Тогда бы мне ни о чем не пришлось бы сейчас переживать!»
Отработанными движениями он завязал шнурки на ботинках, выпрямился и поправил значок на левой стороне пиджака — там, где сердце. В этот момент его кольнуло воспоминание о недавнем решении. Но он тут же одернул себя: «Любовь — всего лишь детская прихоть», — сказал он себе слова Нэйтана Уайатта.
Закончив, Седрик снова вгляделся в свое отражение. Взгляд, острый и холодный, и серьезное лицо с правильными, тонкими чертами. Он все так же, как и два года назад, был похож на армейского офицера. В его выправке, в этом стальном взгляде все еще можно было увидеть человека, для которого дисциплина — крепость против внутреннего хаоса.