Седрик вышел из машины, достал чемодан из багажника и окинул дом взглядом. Чувство тоски не преминуло сжать сердце. Он больше не мог смотреть на это место глазами того мальчишки, который когда-то считал его родным гнездом. Вина переплавила его, оставив лишь тень прежнего себя. Теперь он был человеком, который нес на себе шрамы чужих поступков и своих грехов.
Однако назад дороги не было, и Седрик позвонил в дверь. Мать открыла почти сразу, словно все это время ждала его у окна. В ее глазах промелькнули радость и смущение. Но тут же сменились привычной холодностью. Она замерла на пороге, будто хотела что-то сказать, но слова не могли пробиться через преграду непонимания. Через минуту появился отец — его взгляд, как всегда, был немного хмурым, а улыбка едва заметной. Молчание висело между ними плотной завесой. То ли защитой, то ли обвинением, но определенно — еще одной стеной.
Седрик стоял на пороге, чувствуя себя чужим в родном доме. Он понимал: возвращение — это не просто шаг через порог, а вход в неизвестное.
— Поужинаешь с нами? — пригласила его Эвелин чуть запинаясь, словно бы делая небольшой зазор в этой невидимой завесе.
Седрик кивнул и вошел в дом, в котором когда-то прожил восемнадцать с половиной лет своей жизни. В просторной кухне родители уже накрыли стол.
Брэндон был облачен в рубашку, пестревшую яркими красками и джинсы, которые, казалось, хранили следы его ежедневных трудов. Он был мужчиной с крепкими руками и таким же твердым нравом. Но за этой внешней суровостью скрывалась домовитость и трудолюбие, которые делали его опорой для семьи. По крайней мере, к жене он относился с трогательной заботой. Оберегал ее, как драгоценность.
Эвелин была одета в клешеные джинсы и кофту с цветочным принтом, которая подчеркивала ее тихий, уютный характер. Мать всегда выглядела мягкой, покладистой, и слегка инертной. Будто ее мысли и движения были окутаны легкой поволокой.
Хотя им только недавно исполнилось сорок, они напоминали пару, прожившую вместе долгую жизнь. Их будни текли размеренно, как река. Им принадлежал местный хозяйственный магазин, который стал не просто работой, а продолжением их дома. Большую часть времени они проводили там, среди полок, заставленных инструментами и мелочами. Оставшееся же время посвящали тихим вечерам перед телевизором. Их молчание было особым языком. Годами они разговаривали краешками глаз, уголками губ, легкими прикосновениями...
Они сели за стол. Звон тарелок, запах тушеной говядины — ритуал семейного ужина начался, словно за эти годы ничего не изменилось. На мгновение Седрику показалось, что время повернуло вспять. Будто не было этих ужасных лет, и ему снова восемнадцать. Но от этой мысли стало горько — он изменился, и уже никогда не станет прежним.
Сегодня была очередь отца читать молитву перед ужином. Брэндон сложил руки и заученным тоном произнес типичные слова благодарности Богу за щедрость и милосердие. Седрик рассматривал отца: в такие минуты Брэндон казался истинным, искренним католиком. Но так ли это сочеталось с его поведением во все остальное время, за пределами молитвы?
Седрик попытался вспомнить, каким представлялся ему отец в детстве. Но почему-то мог мысленно вернуться лишь в свой переходный возраст. Тогда отец казался ему скалой, высеченной из гранита — он был жесткий, но довольно справедливый человек. И не жестокий: Брэндон никогда не позволял себе чего-то большего, чем неодобрительного слова, а иногда и взгляда. Хотя Седрик и так не создавал проблем своими родителям. Их миры вращались по разным орбитам, пересекаясь в основном лишь во время совместных приемов пищи. Седрик порой желал, чтобы отец обрушил на него свой гнев, лишь бы заполнить пустоту, что разъедала его изнутри, поглощая все эмоции. Даже ненависть стала бы спасительным дождем в этой пустыне одиночества.
А мать… она напоминала полярную звезду. Ее свет был ярок, но недосягаем. Она была такой же холодной, а попытки прикоснуться к ней заканчивались еще большим чувством опустошения. Порой ей удавалось стать настоящей — отзывчивой, внимательной — но этот образ «Матери» таял, стоило ей отстраниться. Как звезда, она вдруг гасла, едва Седрик протягивал к ней руку.
За ужином разговор не шел. Родители задавали обыденные вопросы о работе и жизни в большом городе, но их глаза оставались настороженными. Седрик понимал: они не знают, как вести себя с ним теперь, когда он стал взрослым и чужим.
— Говорят, что Норфстилл стал рассадником криминала, — проговорил задумчиво отец, пережевывая кусок говядины. — Не слишком ли там опасно для молодого полицейского?