Двадцать лет топтался он у лондонского порога, но так и не решился его переступить.
Стратфордский период, когда Шекспир еще не писал, представлен документами. О нем было что сказать – родственные связи по матери, отцу, корни семейные, религиозные, приятельские отношения, сохранившиеся предания. Мэлон посвятил этому периоду 287 страниц.
В Лондоне же, в смысле документов, было почти совсем пусто. А о том, как Шекспир писал, и вообще ничего. Но тогда еще, как говорит Шенбаум, была жива надежда. Не знаю, была ли у Мэлона утешительная сказка. Наверное, нет – не было надобности. Он верил, что рано или поздно мир обретет рукописи, заглянет в творческую лабораторию величайшего таланта.
Но лаборатория эта и сегодня за семью печатями. Хотя уже есть наметки, где можно найти хотя бы прижизненный сборник всех «шекспировских» пьес. Он, судя по титульному листу одного из трудов Фрэнсиса Бэкона, должен где-то существовать. В одном Мэлон не сомневался: Бен Джонсон ненавидел Шекспира и во всех своих пьесах находил способ больно его ударить.
Книга Шенбаума – пожалуй, самое веское доказательство того, что проблема авторства существует.
Викторианская эпоха – окончательное утверждение класса «собственника» («man of property») и буржуазной морали – позволила исследователям переступить порог лондонского периода, и биографии посыпались: ростовщичество постепенно перестает быть постыдным занятием, уходят в прошлое рыцарские понятия чести, щедрости, долга, защиты бедных. Личное обогащение становится добродетелью. И появляется возможность соединить несоединимое – жизнь стратфордского обывателя с творческим наследием, пропитанным духом аристократизма в лучших и не очень, на наш взгляд, приглядных его проявлениях. Травля медведей, например, как зрелище. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов и тот факт, что к середине XIX века был накоплен огромный биографический и текстологический материал, который требовал и новых жизнеописаний, и переосмысления старых понятий.
Начало ХХ века, как уже сказано, отвечает реакцией на викторианскую буржуазную приземленность Шекспира – взять хотя бы Довера Уилсона. Реакция эта продолжается и по сей день и, кажется, даже растет. Но для Мэлона этот сплав был еще совершенно невозможен; и он все искал, разумеется, безуспешно, доказательств того, что Шекспир рано подпал под влияние утонченных высоколобых аристократов, не просто взявших его под свое крыло, но и образовавших его восприимчивую ко всему доброму натуру. Сейчас мы видим тот же процесс: Дж.П.В. Акригг, «Шекспир и Саугемптон», 1968; Ян Уилсон, «Шекспир: свидетельства»; Бейзил Браун, «Юридические забавы в Грейз-инн», Нью-Йорк, 1921. Честность, энтузиазм, отсутствие академической традиции и просто здравый смысл держали Мэлона за фалды. Не любо ему было думать о лондонском периоде. Как потом и Чэмберсу. Но горечи у него в душе не было: тогда ее питала надежда.
Такой подпитки у Чэмберса не было. Чэмберс сознавал: ничего уже не найдешь в архивах, все кануло в Лету, и умом его завладел угрюмый сарказм. Поддерживало его исключительное трудолюбие – работа заполняла каждую минуту жизни – и спасительная сказка, порожденная присущим человеку механизмом психического самосохранения. Думаю, что если бы у Чэмберса, Довера Уилсона или Шенбаума достало дерзания бросить вызов в цементированной в европейскую культуру традиции «Шекспир это – Шакспер» и начались бы поиски в иных направлениях, пропали бы и ирония, и сарказм, и романтическая склонность наделять творческую личность Шекспира чертами и достоинствами, почерпнутыми только из его произведений. И можно было бы не призывать на помощь чудо претворения мелкого обывателя буржуазного толка в аристократа и всеобъемлющего гуманиста, как теперь бы сказали, «на клеточном уровне». Кстати сказать, созданный Довером Уилсоном портрет Шекспира ничего общего не имеет с живым Стратфордцем, как убедительно показал в книге о Шекспире профессор литературы, эмигрировавший из России во время революции, Петр Пороховщиков.
РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК И ЕГО ОТНОШЕНИЕ К ЛИТЕРАТУРНОМУ НАСЛЕДИЮ