Между мифом и прекрасной сказкой существует разница: от мифа хоть и трудно отказаться, но самое понятие «миф» толкает ум к поискам истины. Приношу извинение исследователям понятия «миф». По-видимому, то, о чем я пишу, давно осмыслено и описано, мне трудно сейчас ездить в библиотеки, поэтому я излагаю только свои соображения, они мне нужны в рабочем порядке для исследования «загадки Шекспира».
Слово «миф» имеет несколько значений: первое – легенда, предание; второе – ложное представление, гипотеза, укоренившаяся до состояния «истины». «Миф» в этом значении имеет отчетливый отрицательный привкус. Прекрасная сказка утешает, человек, лелеющий сказку, может это сознавать, но это не умаляет его самоуважения. Помню, как одна умная, просвещенная женщина, по-доброму улыбаясь, сказала мне: «Не лишайте нас прекрасной сказки – Шекспир в Стратфорде, в своем розовом саду, среди лугов и лесов Варвикшира».
В этой фразе «сказку» нельзя заменить «мифом». Ученый, находящийся в плену у мифа, не сознает своего пленения, как алкоголик не сознает, что пьет. Со стороны видно, что он копает пустую породу. Но сам он верит, что способствует утверждению научной, вполне обоснованной гипотезы. Однако стоит ему понять, что он работает на миф, он меняет направление поиска и начинает рыть новый колодец.
Так было с бельгийским профессором литературы Демблоном. Он честно читал в Брюсселе лекции о Шекспире. Но вот запало в душу сомнение. Он изучил около пяти тысяч книг и пришел к абсолютному выводу: Шекспир – это Роджер Мэннерс, пятый граф Ратленд.
Издал об этом две книги, подлив масла в жарко пылающую дискуссию об авторстве Шекспира в начале прошлого века, дав добро новым поискам. И претенденты посыпались, как из рога изобилия.
Силу мифа я испытала и на себе. Веря в то, что истинным Шекспиром был Ратленд (после прочтения книги Шепулинского, в основе которой лежат исследования Демблона), я не только не понимала, что я во власти нового мифа, но даже мысли не допускала, что Шекспиром мог быть кто-то другой. Был, однако, один факт, заноза, мешающая спокойно жить, но я все от нее отмахивалась. Болезненных заноз, однако, становилось все больше. И в конце концов пришлось задуматься – не над тем, что я под прессом мифа, а над тем, как привести мою гипотезу в соответствие с новыми фактами – я и гипотезой-то свою приверженность Ратленду не называла. Для меня это была неоспоримая истина. Наверное, особенно трудно именно в себе распознать миф, признаться, что твое убеждение ложно, особенно если ты с ним свыкся и оно кажется тебе красивым и стройным. Приходится постоянно напоминать себе: если твое представление о предмете противоречит хотя бы одному факту, задумайся – с ним что-то не так. Если же оно сопротивляется, становится агрессивным, мешает научному поиску, значит, представление перерастает в миф, надо немедленно бить тревогу, исследовать колдобины фактов и строить новую, не противоречащую им гипотезу. Так мне и пришлось пересмотреть ратлендскую гипотезу об авторстве Шекспира и заменить ее теорией двойного авторства в первое десятилетие творчества Шекспира. Моим Шекспиром стали Бэкон и Ратленд.
В последнее время было развеяно несколько мифов. В этом отношении чрезвычайно полезны книги Чэмберса и Шенбаума. Они не боятся назвать мифом укоренившиеся легенды о Шекспире, как бы приятны и утешительны они ни были. Но эти разоблачения легко найти, книги и того и другого автора имеются во всех крупных библиотеках.