IV
Опять прошла на заднем плане женщина в черном. Биофил не замечает—завороженно сворачивает козью ножку. Женщина прошла еще, почти коснулась платьем. Биофил отвлекся. Смотрит вслед, ища спичку.
Биофил
Цыганка, что ли?
Дрожит в ладонях огонь. Он затянулся, ждет, не выпуская дыма. Разочарованно выдохнул длинную струю. Он уже ни во что не верит. Кому суждено, тот чихнет.)
Разреши мне правду сказать
неприкрытую, грубую.
Баба там за камнями шастает.
Может, тронем?
Один ответ.
Ох, мать!.. Чихнуть бы. Все б
на место
стало…
Некрофил
Диалог — это два монолога.
Я свое отсказал, искупился,
я понял его.
Теперь твоя очередь, Биофил!
(Биофил следит за женщиной.)
Биофил
(не отвлекаясь). - .
Я не умен.
Вот если побелить потолок
или взять молоток,
а то — монолог!..
Некрофил
Я говорю, он — действует; ну что же,
какую-то ведь роль играть он должен.
Но муравей от действий не растет,
молчанье останавливает рост.
Придется мне поговорить за Био.
Ты разрешишь?
Биофил
Валяй…
(Биофил привстает и крадучись уходит в развалины.)
Некрофил
(грустно усмехается). Он согласен.
Великое молчание веков
кристаллизуется в святые прописи,
мгновенья остаются от эпох,
сегодня — дьявол,
завтра скажут — бог.
Нам времени не жаль,
мы не торопимся.
Кричим мы раньше,
чем нас могут слышать,
змей яблоко ронял и говорил:
«Как тянет нас к себе Земля,
аж ноги гнутся!»
А что в ответ услышал?
«Обойдется. Пойди и вылечись
у костоправа».
Змей первым понял, что Земля —
вкруг солнца.
Никто не возразил.
А он был первым,
но не было врагов, как у Коперника.
Мои враги грубы, мне бы потоньше
богов, умеющих казнить, но и ценить.
Таких, каким тебе был я,
антихрист!
Порою человек зло совершит,
казнится он, пока не разумеет,
что это есть добро, только расхожее
со старым представленьем о добре.
И тьма сияет ярче солнца.
Пока другой не совершает зло,
еще добрее прежнего. Не знаю,
что грех, что благо.
Муравей, прости.
Мы наступили на тебя, антихрист,
но сколько добрых чувств мы
испытали!
И сколько мыслей ум разволновали…
Теперь я стих великий сочиню!
С твоих высот трагедия спустилась,
она вошла в огромный зал со сцены,
она вошла в леса,
прошла пустыни,
столицы, села, областные центры.
Она, как подать с душ,
с дымов налог.
Словам моим залогом,
страхи эти,
поэзия моя, — ты монолог
разыгранной на всей земле
трагедии.
Нет зрителей в спектакле этом
долгом,
мы все участники,
не зная толком,
откуда луч протяжный. Что горит?
Единственно спасенье — говорить.
…А если б муравья мы не убили,
что было бы с поэзией моей,
подумать страшно!..
(Он закрывает лицо руками и надолго умолкает. Руки. Руки. Руки.
Баба, делая странные пассы руками, пытается избежать растопыренных рук Биофила.)
Биофил.
Арабочка! Индейка! Синекдоха!
Давай не будем.
Говорю тебе, образованный я, стихи
пишу.
Новый в местах этих. Приезжий!!!
Ночлега ищу. Позови в гости.
Нет ли у тебя башни из слоновой кости!
Некрофил
(отрывает ладони). Уйду!
Я ни при чем. Я только говорил.
Пусть Биофил останется, подонок.
Он уговаривает даму в черном,
не зная, что она не дама вовсе.
Смерть Муравья она.
Пришла с небес за духом муравьиным.
Он вырос потому, что мы мешали ей
забрать его в небесную духовку.
Он больше смерти стал,
бессмертен он,
дух от него такой,
как от пожара.
(Обращается к Трупу):
Ты не вини его, о Муравей,
он — Биофил,
и со своей бы смертью
так поступил бы,
в страсти до бровей,
в соломину свою,
герои, верьте!
Все беды от того, что мы сильны,
и чувства наши топчут
страх основы.
Да как мы смели!..
Не признав вины,
влюбиться в смерть
и наслаждаться снова.