- Когда запускаем сеть, кэп? – Кростор устал ждать на другом конце провода.
Ракра в последний раз сверилась с расчетами.
- Заводи таймер. Пятнадцать минут.
- Есть, кэп.
Видеосвязь прервалась. Ракра отложила свой переносной дисплей и нажала на красный треугольник на большом экране. Раздался протяжный гудок, затем три коротких, и каюту наполнило тихое потрескивание радиоэфира.
- Всей команде занять свои места, приготовиться к аварийному старту. Повторяю. Всей команде занять свои места. Пристегнуть ремни.
Отключив громкую связь, капитан вывела схему звездолета. Красные точки сновали туда-сюда и замирали. Через минуту на экране была статическая картинка. Ракра вытащила из ящика под экраном белую коробку, приложила к ней палец. Щелкнул замок – теплый, будто живой, черно-зеленый шар лег ей в руку. Капитан вернулась в свое гнездо, села в позу лотоса и прикрыла глаза. Громкая связь снова заработала –Кростор пустил таймер. Отлично.
Гигантские цифры мигали на большом экране. Ракра знала, что сейчас антенны звездолета, все до единой, разворачиваются в сторону 403-3. Она представила, как ощетинился корпус корабля, и подумала, что земляне сейчас, наверняка, запускают систему ПРО. С их стороны, глупо было бы не следить за теми, чью планету они уничтожили. Что ж, посмотрим. Она подумала о своем экипаже – каждый сейчас сидел в своем кресле, руки утоплены в мягкие подлокотники, кишащие датчиками. В обычной ситуации они снимали показания организма, но после перепрограммирования… Кростон, чудак, так и не заметил приписанных ею строк кода…
Часы показывали 00:00:13. Совсем чуть-чуть. Ракра покатала шарик в ладони, затем приложила его к грудине. Раздался писк на очень высоких частотах. На черном экране бело-голубым светилось 00:00:00. Ракра вдавила шар что было силы.
***
Центры нацбезопасности по всему миру не успели отреагировать. Да собственно они и засечь ничего не успели. Звездолет центавриан не выпустил ракет, не включил лазеры – он просто начал передавать сигнал. Кодировка была непривычной и только. Прежде чем компьютеры взялись за расшифровку, все люди – в центре, в других офисах, во всем городе, на всей планете – отключились. По-прежнему гудели вышки электропередач, из колонок в кафе и на заправках разносилась музыка, телевизоры показывали новости и сериалы домохозяйкам, повсюду горел свет – в офисах, квартирах. Жило все, кроме людей. Сидя, стоя, лежа, на работе, в квартире, на улице, в магазине они замирали: нервные клетки переставали подавать сигналы конечностям – функционировал только мозг. Глаза оставались открытыми, зрачки расширялись, но они не видели того, что происходило вокруг. Они видели то, что заставлял их смотреть сигнал с корабля. Раз за разом. Словно зацикленный плейлист. Скулы и челюсти сводило судорогой. У некоторых текли слезы, хотя они даже не могли их сморгнуть. У одних пересыхало во рту, у других обильно выделялась слюна. И на всех без исключения лицах застыло выражение ужаса.
Я еду в машине. Небо уже окрасилось розовым. Полупустое шоссе. В приоткрытое окно сочится запах травы и медоносов. Впереди маячит придорожное кафе, и я подумываю, а не отведать ли мне шашлычка. До Казани еще 800 километров, сообщает указатель, а я и так в пути без малого целый день. Я уже почти чувствую островатый вкус специй и томатную кислинку кетчупа, хруст слегка подгоревшего лука и вязкое, немного жестковатое мясо. Бууууу… трубит зачем-то фура, едущая на встречу. Бум. Что-то массивно и глухо ударяется о капот. Пальцы инстинктивно вцепляются в руль, боковым зрением вижу крупный силуэт, который описывает дугу в воздухе. Сердце судорожно колотится. Слева визжат тормоза фуры. Я тоже бью по тормозам, криво выворачиваю на обочину, выскакиваю из машины. Что-то произошло. Возвращаюсь назад. Фура замерла впереди, метрах в десяти. Ноги то семенят, то вязнут. На неровном асфальте лежит куль. Я наклоняюсь, не дыша вглядываюсь. Обратно на меня смотрят остекленевшие глаза, вставленные в кусок изодранного в клочья мяса. Я еду в машине. До Казани ровно 800 километров.
Я лежу на кровати и таращусь на яркие лампочки. Свет в них кажется жидким, будто его можно потрогать. Я знаю, что с руками и ногами все в порядке, но не могу заставить их пошевелиться. Сквозь неплотно притворенную дверь слышно, как в душе течет вода. Это он моется. Моется после того, как… Я ведь не хотела. Я просила. Свожу ноги. Кажется, чувствую, каждый синяк. Раздается шлепание мокрых ног по линолеуму и скрипит дверь. Я лежу на кровати. От яркого света перед глазами бегут пятна. Чувствую каждый синяк на теле…