Он вздохнул:
— Что — Москва! Пока доедешь туда да пока с товаром вернешься, как дешево ни купи…
— Мне не веришь, Фотия Варенцова спытай!
Из-за портьеры послышалось шуршанье: наверное, дверь затворилась. Нечипоренко встал, облегченно опустил плечи:
— Ты, Леонтий, все же подумай.
— Подумаю, — Шорохов тоже поднялся со стула.
О чем будет нужно подумать, он себе не представлял. Но другое-то ему стало ясно. Здесь он больше не нужен. Даже мешал. Значить это могло лишь одно: за портьерой был человек, который очень торопится. Местное купечество спешку не любит, считает для себя чем-то зазорным. Их разговор, следовательно, подслушивал и в самом деле приезжий.
В силах Шорохова было испортить обедню: «Где угощенье? Замахнулся — бей!» В купеческом мире тонкости этикета ценятся высоко. Но, что этим он выгадает? Отведет душу. И только.
Молча они спустились в первый этаж.
• •Яркий свет солнца! Синее небо! Шорохов испытывал такое облегчение, будто выбрался из кладбищенского склепа.
О чем же был разговор? Овечий гурт — мелочь. А вот над словами о том, что добровольцы подступают к Москве, стоило подумать. Впрочем, нет, не над этим. Почему такая мысль занимает сейчас Нечипо-ренко? И конечно, Фотия Фомича Варенцова. «Самого», как говорят о нем торговцы помельче. Иначе чего бы ради Нечипоренко и Богачев его сегодня упоминали? Совпало случайно? Едва ли. Очень уж эта личность и впрямь необычная в купеческом мире их города. Безземельная голь, почти до тридцати лет шахтер. Так бы тому, казалось, до скончания века и длиться. Жизнь Варенцова переменил случай: жену взял хоть и много старше себя, но с деньгами. Сразу начал выезжать в Воронежскую губернию. Набирал крестьянских парней, возил на те рудники, где некогда коногонствовал сам. Парней обсчитывал. За скаредность его пытались убить. Позже занялся перепродажей донского зерна итальянским макаронным фирмам. Тогда-то пришли по-настоящему крупные деньги, почтение со стороны окрестной торговой братии. Имя такого человека купцы всуе не треплют. Шорохов уже знал.
Но как раз его-то появление в качестве богачевского компаньона Варенцов принял благожелательно. Усмотрел нечто общее в его и своей судьбе? Всего верней так. Чего тогда медлить? Разыскать, впрямую спросить. И в первую очередь о Манукове. «…Ручку подаст… „Мы с вами где-то встречались?“…» Случайно сошлись в ночном кабаке, и так настырно набиваться в знакомцы? Среди солидного купечества это не принято. Кто он такой тогда?
• •В седьмом часу вечера того же дня в привокзальном ресторане Шорохов разыскал Варенцова. Все получилось согласно расчету. Шорохов вошел в зал для «чистой» публики, зная, что Варенцов уже там, не глядя ни на кого, направился к буфетной стойке и, конечно, услышал:
— Леонтий!
Обернулся, как бы с удивлением вглядываясь: кто это там зовет? Ах вот кто! Подошел с полупоклоном:
— Фотий Фомич! Мое почтение вам!
Варенцов указал на место рядом с собой. Шорохов сел. Судя по тарелкам на столике, Варенцов ужинал не в одиночку. Уловив взгляд Шорохова, пояснил:
— Христофор только что на твоем месте сидел.
Говорил он неправду. Для Нечипоренко это было бы слишком тонко: оставить половину бутерброда, недопить рюмку, — однако Шорохов с безразличием пожал плечами:
— Мне-то какое дело? Варенцов удивился:
— Так уж и никакого? Про тебя мы тут говорили. Ты днем к нему заходил?
Отвечать следовало без панибратства, нисколько не заносясь, но с достоинством.
— Заходил. Было. Только… — Шорохов не стал продолжать.
— Разве он тебе не сказал?
— О чем?
— Он компанию собирает по занятой у красных местности ехать.
— Ой-ой-ой! Так прямо и ехать?
— Говорит, поддержка у него от военных высокая.
— И есть она?
— Да ведь и сам едет. Себя-то чего дурить?
— Ну а зачем? Варенцов рассмеялся:
— Волка-то что кормит? Вот он и хочет по-волчьи…
• •Мартовский поздний вечер. И всего-то полгода назад. В числе представителей городских сословий он, Шорохов, удостоен чести. На вокзале проездом генерал Шкуро. Фигура в белоказачьих кругах заметная. Надо приветствовать. Это вспомнилось Шорохову.
Сто тысяч рублей пожертвовали тогда состоятельные граждане города на нужды его дивизии, знамя которой — черное полотнище с изображением оскаленной волчьей пасти, папаха из волчьего меха — словно эмблема. Десять из этих ста тысяч были от Шорохова. Тридцать пудов бараньего мяса, накануне проданные на ростовском базаре! Швырнул, как кость.