Рыбак за соседним столиком кивнул ей в знак приветствия, и они завязали неспешный разговор о сегодняшнем море, о надвигающемся с севера циклоне, о видах на улов омаров нынешней ночью. Индия чувствовала себя совершенно как дома, хотя никого здесь и не знала.
Неожиданно до нее дошло, что она просто счастлива здесь, счастливее, чем когда-либо раньше за долгое время. Когда она приехала в палаццо, то обнаружила, что Альдо Монтефьоре вызвали в Милан, как ей сказали, по семейным делам. Ожидали, что он вернется через неделю, но пока он так и не появился. Индия была тепло принята его матерью Паолой, графиней ди Монтефьоре, маленькой, хрупкой женщиной, чей глубокий, низкий голос звучал словно колокол:
– Располагайтесь здесь, как дома, – сказала она, – занимайтесь всем, чем считаете нужным. Альдо предложил, чтобы вы начали осматривать картины и мебель. Затем, когда вы познакомитесь с палаццо, вы решите, что тут можно переделать. Боюсь, не смогу быть вам очень полезной. Мне трудно представить какие-либо изменения здесь, но, мне кажется, мы нуждаемся в большем числе ванных комнат. Может быть, это не будет стоить слишком дорого? – Она с надеждой взглянула на Индию, и Индия поняла, что для графини будет трагедией расстаться с чем-либо из дворцовых сокровищ, гораздо болезненнее, чем ее сыну, потому что он одной ногой уже стоял в другом мире, а для графини ди Монтефьоре это место воплощало всю ее жизнь, с тех пор, как она в семнадцать лет вышла замуж.
Палаццо ди Монтефьоре чьей-то божественной рукой вставили, словно драгоценный камень, в крону покрытых лесами холмов, нависших над морем, и Индия страстно желала нарисовать его окруженные кремовыми стенами дворики, его арки и фонтаны, искрошившиеся статуи, жасмины и вьющиеся буггенвиллии, которые вздымались буквально по каждой плоскости. И если снаружи палаццо казалось драгоценным камнем, то внутри его переполняли настоящие сокровища. Не самые дорогие – эти были уж давным-давно проданы, и пустые места там, где висели когда-то шелковые гобелены, словно протестовали против их исчезновения. Но оставалась еще пара больших полотен маслом в столовой, которые, если она не ошибалась, были написаны более поздними итальянскими мастерами, и была кое-какая великолепная мебель, особенно во «французской комнате» в восточном крыле. Конечно, Монтефьоре должны будут кое-чем пожертвовать, но деньги при этом получат, и значительные.
Индия заказала еще один эспрессо, разложила на столе план и начала его изучать. Палаццо был выстроен вокруг центрального двора, и сначала предстояло реконструировать два его крыла, а позднее, если рискованное предприятие окажется успешным, то и третье, оставив южное крыло для семьи. Она не видела никаких структурных проблем в реконструкции, старое здание обладало высокими пространственными потолками прошлой эпохи и могло быть великолепно приспособлено к новым целям. Единственной трудностью было обеспечить покой для семьи Монтефьоре. Она сосредоточенно размышляла над планом, прикидывая, где бы лучше сделать новый вход в семейные апартаменты. Но, что бы она ни прикидывала, дорога должна будет проходить вокруг южной стороны. Это, конечно, влетит в копеечку, но нельзя же ожидать, что они будут парковать свои машины перед фронтальной частью, а потом идти пешком вокруг. Это разрушит все усилия, направленные на то, чтобы обеспечить семье определенное уединение от гостей.
Подъехавший Альдо Монтефьоре застал Индию у «Рикарди» склоненной над наружным столиком. Она уткнулась в лежащие перед ней бумаги, но он бы узнал эти чудесные волосы где угодно. Ее «хвостик» свисал через плечо, а в непослушные завитки над ухом она воткнула желтый цветок. Он объехал вокруг и остановил автомобиль у фонтана возле ее фиата.
– Синьорина Хавен?
Индия с изумлением взглянула в знакомые карие глаза, обрамленные изогнутыми темными ресницами.
– Ох, Альдо… Синьор… граф… – залепетала она, смущенная его неожиданным появлением.
Он засмеялся.
– Лучше Альдо, если вы, конечно, позволите мне называть вас Индия.
– Конечно, – согласилась она, – заказать вам что-нибудь выпить?
– Может быть, лучше это сделаю я?
Ее пухлые губы растянулись в запомнившейся ему широкой улыбке.