Как только она спустилась, Диди ухватил ее за руку и потащил к машине, стоящей у тротуара.
– Отпусти меня, – завопила Финола. – Что ты делаешь?
– Что я делаю? Везу тебя на встречу, о которой ты, по всей вероятности, позабыла.
Финола виновато уставилась на него.
– На какую это встречу?
Диди отпустил ее и засунул руки в карманы своего белого пиджака. Начался дождь, и его черные волосы прилипли к голове. Темные глаза выделялись на бледном лице, и выражение у них было не из самых приятных.
– Что ты задумала, Финола?
Она поспешно отступила назад.
– Ах да, вспомнила, я должна была позвонить Парис… я как раз собиралась это сделать.
– И что ты собираешься ей сказать? Что ты не можешь участвовать в демонстрации? Ведь это так, Финола? Мицоко предложил тебе блестящие условия и денег побольше?
Финола сердито тряхнула головой, откидывая назад длинные светлые волосы. Черт подери, она уже совсем промокла!
– Вы правы, сэр, и я приняла это предложение. Боюсь, что не смогу принять участие в показе Парис. Можешь посоветовать ей обратиться в агентство и найти кого-нибудь другого.
Диди хотелось стукнуть ее как следует, у него просто руки чесались, поэтому он запихнул их еще глубже в карманы, стараясь сдержаться. Эта стерва использовала их, чтобы вытянуть у Мицоко побольше денег и стать главной манекенщицей в его шоу. В чем-то она, конечно, права, он не мог винить ее за это – ведь жизнь манекенщиц коротка, но, видит Бог, он мог бы убить ее за то, что она сделала по отношению к Парис!
– Черт бы тебя побрал, вонючка, – рявкнул он, отворачиваясь от нее.
Финола вспыхнула.
– Черт бы тебя побрал – ты, педик, – завопила она, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих.
– Ну что мне теперь делать, Диди! – В голосе Парис слышались трагические нотки Сары Бернар, и Берти оторвала взгляд от светло-серого атласного жакета, к которому пришивала тонюсенькую полосочку мелких стразов.
Диди переминался с ноги на ногу, не зная, чем ей помочь.
– Мы обратимся в агентство и найдем кого-нибудь другого.
– Но никого другого нет! Все, абсолютно все манекенщицы Парижа заняты на две недели вперед. Остался только третий сорт—девушки из магазинов мод. Все!
Берти слушала с интересом. Только подумать, значит, эта мисс Финола бросила их в самый неподходящий момент. Берти была не очень-то удивлена, она и раньше поражалась, как эти новые, еще не вставшие на ноги модельеры смогли заполучить одну из самых известных моделей Парижа, однако она решила, что та просто приятельница Парис и оказывает ей дружескую услугу. По ее мнению, без нее было бы лучше, хотя, конечно, она действительно хорошая модель, и такая манекенщица им, конечно, нужна. Из четырех человек, собравшихся в этой комнате – ее, Парис, Диди и еще одной швеи, мадам Леско – Берти была наиболее опытной и знающей свое дело мастерицей. По ее мнению, они делали некоторые вещи не так, как стоило бы, однако здесь она была лишь швеей, и никто не спрашивал ее мнения. Интересно, думала она, что же они придумают?
Парис рухнула на старую кушетку, стоящую в комнате, и разрыдалась: – Это уже чересчур, Диди, просто чересчур. Ну что мне делать?
Диди сел рядом с ней, ощущая свою полную беспомощность. Впервые в жизни он не знал, что делать.
– Ничего, Парис, все обойдется, вот увидишь. Незаменимых нет.
– Но Финола действительно незаменима, и ты это прекрасно знаешь, по крайней мере, на эти две недели.
Диди понимал, что она права.
– Я приготовлю тебе немного кофе, – предложил он, – или, может быть, бренди?
Парис уткнулась лицом в подушку и заплакала еще горше.
Берти больше не могла этого вынести. Отложив в сторону свою работу, она подошла к ним.
– Простите меня, мадемуазель…
Диди встал. Он всегда был безупречно вежлив по отношению к простым людям.
– Да, Берти.
– Я слышала, что произошло с этой американкой-манекенщицей, месье, и могу вас заверить, что ничуть не удивлена. Мне очень жаль, что так случилось, месье, мадемуазель.
– Спасибо, Берти, вы очень добры.
– Если позволите, у меня есть одно предложение. Я работаю в салонах с детства – уже почти сорок лет. У меня большой опыт. Я видела сотни показов – и хороших, и плохих – я видела все мученья, через которые приходится проходить, чтобы их организовать. У меня есть одна идея, месье. Мне кажется, можно спасти наш показ.