Это было второго мая, ровно неделю назад. Значит, Антон умер тридцатого апреля (а родился двадцатого — семьдесят лет и десять дней).
…Но вызов был сделан /брошен/ именно по этому номеру, забытому даже городским телефонным справочником, именно ему и именно в тот день, когда сеньор Бурже решил…
Сейчас, закуривая третью сигарету, Чезаре отчетливо вспомнил ту десятиминутную встречу. Тогда как будто его кто-то взял за руку и потянул за собой, неотразимо, слепо, с неестественною силой, без возражений. Точно он попал клочком одежды в колесо машины, и его начало в нее втягивать.
Звонивший оказался низкорослый, с широкой грудью и крупной головой старик, с редкой седой бородкой, с приплюснутым носом и отвратительным цветом кожи. Он сразу же бросился в атаку. Так отчаявшийся заяц пытается распороть брюхо настигшему его тигру.
«Мне ничего не нужно от Вас, — слова осторожно просачивались сквозь золотые зубы, — только, чтобы вы выслушали меня, Борис…» — Чезаре невольно вздрогнул, услышав свое настоящее имя, — «…я — Ваш отец, Бледа Баумкёттер, последний из нашего рода не отрекшийся от этой фамилии, хотя и сбежавший от Родины. Но мне недолго осталось нести позор за отца. Я уже всё решил…»
Чезаре прервал собеседника жестом руки и погрузился в воспоминания…
Ему пять лет. Нелепая смерть дяди, бегство отца, через неделю — случайно найденный в доме тайник. Готический шрифт «Jedem des Seine» на видавшей виды патефонной коробке. Сомнамбуличность дальнейших действий: 10 метров до чулана за детской лопаткой, 10 минут увязания в грязи до дальнего угла сада, 2 недели гриппа, вытравившие этот день из памяти на долгие десять лет…
«А ведь это было девятого мая!» Тогда, глядя поверх Бледы, он не придал этому значения, но сегодня, когда прошло ровно сорок лет, он поразился веренице преследовавших его совпадений. Четвертая сигарета, а посетителя ещё нет…
«Аттилу убил я!» Чезаре даже не пошевелился — до него не сразу дошло, что речь идёт о Бледином брате-близнеце, его дяде, жившем с ними в одном доме и внезапно покончившем с собой (чёрт возьми, второго мая!!!). Бледа исчез в тот же день, что породило массу слухов: Бледа убил Аттилу и скрылся, Аттила убил Бледу и застрелился, и кучу других вариантов с перестановкой подлежащих и сказуемых. Интересно, кто сейчас перед ним? Неважно, тот, кто называет себя Бледой, расскажет всё. Чезаре больше любил дядю — тот играл с ним в разные игры и, самое главное, в отличие от отца, очень хорошо относился к маме…
«Он любил твою мать, и она любила его. — Бледа и не заметил, как перешёл с „Sie“ на „du“. — Я долго терпел это ради вас. Ты ведь ещё помнишь своего старшего брата?» — тут Бледа замолчал сам…
Ещё бы не помнить этого ублюдка Глеба! Чезаре ненавидел своего братишку — всё подлое, что может быть в человеке, весь рок их рода тот вобрал сполна: безумный цинизм дяди Гейнца, снимавшего с живых кожу под фривольные оперетки, взрывоопасность Бледы, которому застилали разум любое слово и любой поступок, направленный не по его траектории, философское наплевательство Аттилы, спокойно устранявшего с дороги любое препятствие любыми доступными и недоступными способами. И даже аналитическую мизантропию самого Чезаре Глеб смог уловить и добавить к своей коллекции…
«Картограмма человека существует, и я приближаюсь к её расшифровке. Мне не хватает всего пары параметров. И если я не успею, успеешь ты — точный поведенческий диагноз возможен. Формула переложения статических моделей в динамические у меня уже есть. Мы можем расшифровать любого человека и определить его заряд и вектор. Удалив в пубертатном периоде процентов десять потенциальных девиантов, нам удастся оттащить человечество от пропасти. Зло побеждается рациональным злом — иных путей нет», — Кайндл часто говорил об этом — все его записи в коричневых тетрадках. Читать или не читать — в этом Чезаре не сомневался…
Посетитель опаздывал уже на полчаса — в любом другом случае Бурже уже давно бы погасил свет и, не попрощавшись со стражником (вежливость была не из его привычек), пробирался бы в свою конуру на соседней улице. Но впервые он ждал. Зажглась пятая сигарета…
Борис практически не общался с братом. Тот быстро бросил школу и связался с какими-то уличными бродягами, появляясь дома очень редко: переодеться или выклянчить у матери немного денег. Жили они вполне обеспеченно — дед оставил после себя в банке солидный счёт, а мать разумно распоряжалась средствами. Близкие к семье люди говорили, что состояние деда «в золотых коронках» было намного больше, но куда он дел это золото, не знал никто. Глеб проклинал за это «чёртового Гейнца» и однажды в бессильной злобе разбил и растоптал его портрет. Мать долго плакала, вспоминая тестя, Бледу и Аттилу. «Если кто-нибудь из них был жив, Глеб не вырос бы таким…» Как бы с ней поспорил покойный Кайндл. Катерина была терпелива, как все русские женщины, но, как истинная фрау, никогда бы не смогла ни с обрыва, ни на улицу с детьми. Катерина давно стала Катариной…