– Верно. Так гласит история, но легенда – это смесь вымысла и яви. Скорее всего, кто-то не мог объяснить какое-то явление, отчего и решил придумать сказание, способное хоть как-то описать нечто необъяснимое.
– Что же тот человек не мог понять? – Заинтересованно спросил Валенс.
– Тот человек не знал, что значит быть не совсем человеком.
Возникла пауза: совсем небольшая, в пару секунд, но чувствовалось, будто она длилась куда дольше, потому что у Валенса за этот короткий промежуток времени появилось столько вопросов, что, казалось, будто он скапливал их несколько часов, но в итоге задал всего один:
– И почему эта история связана с опустошением? Даже если и соединить факт нечеловечности с проклятием, то нельзя же судить об этом так, будто автор действительно имел в виду то, о чём мы с вами говорим. И тем более, если вы утверждаете, что легенда довольно старая, а проклятие появилось совсем недавно, то каким образом некто уже знал об опустошении задолго до нас?
Валенс уж было засиял от радости. Он думал, что сейчас-то Примус не отвертится и тоже засомневается в честности Бога, однако первый король продолжал стоять на своём:
– Я же говорю, Валенс, это всего лишь легенда. То, что о проклятии знали до нас, не означает, будто речь шла о проклятии пустоты. Это могло быть что-то близкое к опустошению – не более. Ну, да оставим это. Я не так слеп, чтобы не заметить, как ты пытаешься заставить меня воспользоваться моим положением и разузнать, что Отец скрывает от нас, однако ничем здесь не могу помочь. Хоть ты и король, Валенс, но всё же юн. Ты слишком спешишь и многого не замечаешь. Я чувствую, что пока не нужно торопиться, а когда придёт время, нам расскажут то, что доселе умалчивается.
Примус говорил успокаивающим голосом, однако остудить пыл Валенса ему не удалось, и тот выпалил:
– Пока не спешить?! Да каждый день пустых становится всё больше, и если так пойдёт и дальше, то…
– Довольно, – не выдержал Примус и продолжил тем же спокойным тоном. – Я всё сказал, и если ты хочешь продолжать, то извини, но мне тогда лучше уйти.
Разозлённый и удивлённый толстолобости первого короля, Валенс хотел было уже сам закончить разговор, но тут Примус неожиданно спросил то, что охладило его пыл:
– Кстати, как твоя семья? Слышал, у вас пополнение?
Только Валенс услышал о своём брате, как сразу же переменился. Его словно подменили. Теперь он, как и всегда, сдержанно отвечал:
– Да, это так. Мой брат родился двумя днями ранее, и сегодня вечером его будут крестить.
– Вы уже придумали ему имя?
– Полагаю, мать и отец что-то придумали.
Дальше разговор между королями принял вид повседневной беседы. Они говорили о мелочах и больше не возвращались к теме проклятия. Вечером, в лучах закатного солнца, Валенс направился в храм, где его ожидали мать и отец.
Через витражные окна внутри разлилась целая палитра красок. В конце зала возвышался небольшой алтарь, на котором уже лежал младший брат короля. Новорождённому предстояло пройти через ритуал, который было принято проходить каждому. Крещение – это нечто вроде посвящения, когда ребёнку давали имя. На нём могло присутствовать хоть сколько людей, главное, чтобы те были приглашены, но сейчас внутри было пусто, отчего Валенс сразу же заподозрил неладное. Его встревожило ещё кое-что: мать и отец сидели на первой к алтарю скамье, не выказывая при этом никакой радости. Их лица омрачало горе, будто кто-то умер. Или не родился… Валенс тут же посмотрел на брата, и часть его страхов сразу исчезла, так как младенец двигался, а значит был жив. Он не был мертворождённым. Сам Валенс не успел застать роды, поэтому не знал, как всё прошло. Он вспоминал то, что говорил ему барон Панкрайт: «А вот уж не знаю почему, но даже у вас, королей, в последнее время, как и у большинства, начались проблемы с деторождением». Не желая делать преждевременные выводы, Валенс подошёл к матушке и вопрошающи посмотрел на неё. Она тихо промолвила:
– Дорогой, тебе лучше присесть.
– Что с моим братом? – С тревогой в голосе спросил Валенс.
Дальше мать короля не могла говорить. Она заплакала, но беззвучно: без всхлипов, без стонов, словно слёз уже было пролито столько, что голос попросту надорвался. Отец Валенса тихонько поглаживал его мать по спине, стараясь хоть как-то её успокоить. Король понял, что ничего от них не добьётся, поэтому решил узнать всё сам. Подойдя к алтарю, он впервые увидел своего брата и сперва не понял, что же могло опечалить его родителей. Руки и ноги были целыми, цвет кожи нормальный. Он не инвалид – это точно, но что же с ним было не так? И только Валенс заглянул ребёнку в глаза, так сразу же всё понял. Ему уже доводилось видеть подобный взгляд, и не раз. Точно такие же глаза были у Луиджи Панкрайта, когда тот обратился в пустого, и не только у него. Отличительный признак опустошённой души – это глазная серость. Радужка отливает не красочным оттенком, а монохромно-серым, что вполне понятно, ведь пустые, теряя человечность, теряют и всё присущее человеку: мечты, желания и цели, а без них мир предстаёт далеко не в ярких красках. Так и брат Валенса уродился не человеком, а пустышкой.