– НЕТ! – Хором взревела толпа.
– Так свергнем же лжеправителя! Будем же верить в того, кто способен противостоять пустотной напасти. И нет, я говорю не о королях и не о рыцарях, ведь они служат Отцу, и поддерживать их означает продолжать служить старым устоям, которые как раз и убивают нас. Восславим же нашего спасителя – революционера, решившегося на переворот власти. У него нет имени, но вы прекрасно его знаете. Епископ – вот наш мессия. Славьтесь, ваше преосвященство.
– СЛАВЬТЕСЬ! – Эхом отозвались слушатели.
Столпившийся люд устремил в небо сотни, сжатых в кулаки, рук. Аплодисменты и многозвучное рукоплескание заволакивало пространство площади душераздирающей какофонией. Проповедник и его духовные братья слышали в этом потоке звуков гармоничную серенаду, когда как обескураженный всем происходящим рыцарский состав улавливал лишь вселявший в него панику гомон. Бедные защитники ловили на себе десятки враждебных взглядов, но несмотря на ощущение своей чуждости, их вера оставалась непоколебимой. Они продолжали стоять на своём: на почитании Бога и старых обычаев.
Тут к группе стражей подоспел только что завершивший своё посвящение в рыцарский сан Дивайд. В нём, как и в его товарищах, вера в Бога не посмела дрогнуть, и надо отметить, что если некоторые из рыцарского круга словно бы боролись с желанием не поддаться охмеляющему гимну Епископу, то вот Дивайд в своих мыслях был непреклонен.
Вскоре миссионерская процессия была свёрнута. Храмовые паломники возвратились в свои кельи, а горожане продолжили бодрствовать, пытаясь всё больше расшатать ныне действующие порядки. Лодка социальных норм, установленных Богом, хоть и казалась непотопляемым фрегатом, она всё же не была застрахована от раскачки, особенно если ту повлекут не пара-тройка мятежных матросов, а весь экипаж. Многие граждане стали разрушать устоявшиеся правила, избавляться от тех заповедей, которые им внушали сызмальства. С посаженным семенем неверия в старый миропорядок некогда преданный экипаж решил, так сказать, искупаться: потопить судно старых устоев в надежде обрести спасение в водных пучинах, коим, по их предположению, должно было стать почитание Епископа.
В ночь после заявления о перевороте уличные граждане так и продолжали бесноваться. Не было дома, в котором не горел бы свет тусклых лампадок, с доносящимися изнутри революционными гимнами. Люди стали одержимы идеей свергнуть Бога. Они митинговали, выступали с протестами, даже разрушали архитектуру, которая напоминала им о Создателе, но некоторые из бунтовавших пошли куда дальше. Казалось, их словно одурманили амоком[1]. Какая-то часть граждан обезумела и стала нападать на рыцарей. Так мирные выступления постепенно начали походить на кровопролитные схватки.
Ища новый предмет для преклонения, люди надеялись, что перестанут опустошаться, однако, таким образом, проклятие только усилило свою хватку. Вера даже в обессилившего Бога ещё позволяла сохранять человечность, но отрекшись от него, человек стал опустошаться куда быстрее. Соборная братия думала, что новый идол в лице Епископа сможет заменить Создателя, но в этом она как раз прогадала. Столичный народ не замечал, что в своей одержимости свергнуть старые устои он становится безумнее и уже мало чем отличается от тех же пустых, отчаянно ищущих то, чем бы заполнить внутреннюю бездну.