Не нужно тешить себя мыслями о поиске бессмертия. Не надо сидеть с многотомниками в обнимку. Требуется взяться за всё практически: искать и раскапывать, ведь всяко столичные знатоки что-то, да упустили.
Вот каковы были мысли Эбенхарта – доктора[1] с археологического факультета. Столичные архивариусы поставляли ему все последние сведения, так или иначе связанные с деятельностью, закручивающейся вокруг дерева на площади. Из множества газетных статей, журналистских заметок и информаторских намёток Эбенхарт был в курсе активности почти всех эзотерических общин. Ему также было известно, как в алхимических кузнях уже не первый месяц всё не стихает стук молота и не охлаждаются избитые со всех сторон наковальни. Для кузнечных старателей свист труб и всегда раскалённых до бела печей успел стать столь же привычным звуком, как пение скворцов по утрам. Алхимики – это кто-то вроде еретиков; они такие же вольнодумные и достигают своих целей довольно специфическими, не признаваемыми большинством, методами. Эбенхарт относился к ним не отрицательно, но с насмешкой, потому что видел в их попытках сотворить lapis philosophorum[2] не более чем детскую шаловливость. Будто бы эти отступники от научной доктрины действовали по принципу: «А почему бы и не попробовать, вдруг выйдет». Казалось, что если бы они и добились своего – создали бы философский камень, – то применили ли его по назначению? Разве не захотелось бы им самим обрести бессмертие, вместо наделения им столичного древа, чтобы оно перестало умирать?
Но то было только первое предположение. Второе же ещё живее рисовало в образах алхимических оккультистов их инфантильную веру. Философский камень – это просто символ – и только.
Другими словами, сколь глубоко не бури скважину, воды ты там всё равно не увидишь, потому что искать-то надо было совсем в другом месте. А откуда могла затесаться эта ложная метка? Только из неправильной интерпретации, ибо крест не всегда означает клад, а камень – далеко не бессмертие.
Эбенхарт считал, что нужно именно понять пророчество, и не думать о том, как бы продлить время для поисков. Нужно было действовать и развернуться следовало там, где непросто не искали, но даже боялись начать. Эбенхарт не утешал себя тем, что туда, куда он намеревался отправиться, обязательно озарит его каким-то откровением. Он был готов ко всему, даже к отсутствию результата, ведь учёный – это тот, кто умеет примиряться с любым итогом своих исследований, будь то положительный или отрицательный.
Эбенхарт собрал все имеющиеся у него рукописи по алхимическим трансмутациям, несколько рыцарских отчётов об опустошённых и влиянии на них проклятия, взял немного провианта и, с лёгкой поступью, запрыгнул на утренний рейс. Там он и пересёкся с пятёркой рыцарей, однако прямой контакт меж ними так и не состоялся. Археолог слышал поучительные рассказы пышноусового рыцаря, видел его воспитательный подход к нерадивому ученику, видать, совсем ещё неопытному. Подметил и двух других, тоже похожих на новобранцев, а также и того, кто по манере держаться мало чем отличался от усатого командира. Когда поезд приближался к последней станции, Эбенхарт понял, что порученное этим несчастным задание было не героической миссией, а, скорее, смертным приговором. Сам археолог вознамеривался прошмыгнуть через Нигредо незамеченным и утайкой прокрасться за кордон – в опустелые земли, которые так и не смогли покориться человеку.
Приходилось «красться» и проворачивать всё это предприятие «утайкой» по той причине, что для выхода за периметр требовался допуск, коего у университетского эмигранта, само собой, не было. На границе с Пустошью отсутствовала охрана, но возвышалась шестиметровая стена. Проходов в ней не было, во всяком случае, так думали, но Эбенхарт, изучив хранящиеся в архивах планировки, отыскал в них пару лазеек, через которые и сумел беспрепятственно выйти на покинутые земли древности.
* * *
Близилась последняя инстанция. Купе всех вагонов давно опустели. В несущимся по рельсам левиафане числилось всего шесть персон: Дивайд, Ваний, Эбенхарт, Пайдей, Номос и Логос. Даже из кабины машиниста не доносилось никаких звуков. Будто, когда подступал черёд высадки на последней из остановок, управление рельсовой змеёй передавалось на попечение призракам, ведь тем-то уж точно не будет обидно что-то потерять, так как они и так уже лишились всего, что у них некогда было, включая и самое ценное – их жизни. Дивайду же с четырьмя сотоварищами ещё только предстояло побороться за последнее, и к полуночи рыцарская пятёрка заступила в затерянный мир. Каждый житель этого тёмного края хотел обмануть, убить или принести кого-то в жертву.