Закончив своё выступление, Дивайд скатился по стене до самого пола, выпустил вперёд облачённые в чёрные сапоги ноги и, под свисавшими со лба точно такими же тёмными волосами, оглядел место их заточения. Всех, к кому не было полного доверия, вроде дородного полурослика, Рейна и Эбенхарта, и кого так и хотелось придушить, а именно Дивайда, если вспомнить, что он убил брата Логоса и тот, скорее всего, был бы не прочь отомстить, – закрыли в одном из погрузочных вагонов. Кругом валялись связки сена, по углам расставлены мешки с разными крупами, а за крошечными оконцами уже начинали промелькивать не лишённые своих златовласых крон деревья. Это говорило о том, что с равнинами Нигредо было покончено и сейчас поезд уже приближался к Альбедо. Несмотря на то, что в помещении было довольно темно, так как рассвет ещё только-только собирался, Дивайд заметил в одном из углов обернувшуюся к нему фигуру, не сводившую с него глаз и заспанным голосом спросившую:
– Всё, что ты рассказал – правда?
Адресантом вопроса был только что проснувшийся Эбенхарт, которого не на шутку заинтриговала история Дивайда.
– Хо-хо, вы только посмотрите кто у нас соизволил подняться. Да это же наш учёный педантишка! – Воскликнул Рейн.
Проигнорировав докучливого баламута, Дивайд утвердительно кивнул, а Эбенхарт, с предвкушением невероятной удачи и уже без какой-то заспанности в голосе, продолжил расспрашивать его:
– Не знаю, поверишь ли ты мне или сочтёшь сумасбродом, но, как мне кажется, то, что я расскажу, тебя заинтересует.
И тут Эбенхарт поведал Дивайду о сделанных им за прошедшую ночь открытиях. Он рассказал ему, а также не без превеликой неприязни к Рейну, что отправился в Пустошь и обнаружил там следы древней цивилизации. Слушатели никак не реагировали, отчего Эбенхарт нисколько не удивился, но помог им понять, что же всё-таки хотел до них донести:
– А вы задумайтесь: мы – это первый и единственный народ, который появился в этом мире. Так откуда же могли взяться те, кто были до нас?
Дивайд с Рейном переглянулись. Эбенхарт надеялся, что они не настолько тупы, чтобы не понять столь очевидные вещи. К его счастью, Дивайд принял этот факт, но вот Рейн противился:
– О чём ты говоришь? Пустошь на то и называется так, потому что там ничего нет. Это захолустье мироздания.
– Из твоих неостановимых горлотаний я понял, что ты хоть и кажешься дураком, но будто только притворяешься таковым. Думаю, ты знаешь достаточно много. Я уверен, что и с архивной литературой тебе довелось знакомиться, верно?
Рейн весь напрягся. Руки его слегка затряслись, а тело стало подрагивать. Казалось, что в нём началась какая-то борьба. Он не ответил, но кивнул.
– Отлично. Ты же помнишь, что там описывалось?
Рейн снова кивнул, но в этот раз гораздо медленнее. Его сильнее начинало колотить.
– Ты не задумывался, почему эта информация хранится в запретной секции архива и доступна она только учёным?
– Хватит, – приглушённо просил Рейн, а Эбенхарт всё продолжал.
– Почему ты никогда не сомневался в том, что мы – первые, кого создал Бог? Почему не думал, что до нас был кто-то ещё, а вся известная нам история – наглая ложь, чтобы скрыть правду?
– Прекрати! – Рейн уже чуть-ли не в судорогах бился.
– В конце концов, почему Пустошь находится за самым опасным районом и в неё так трудно попасть? Да потому, что... – Не успел договорить Эбенхарт, как Рейн потерял сознание.
Дивайд просто наблюдал перепалку этих двух, но вид у него был такой, словно взрослый смотрит на спор детишек. Рейн тоже ему казался довольно умным и только притворявшимся шутом. От этого Дивайд недоумевал, почему рассказываемое Эбенхартом вызвало в том столь сильное неприятие. Сам археолог поглядывал на рыцаря не без радости. Дивайд хотел было уже спросить, что всё это значит, но Эбенхарт жестом остановил его. Он предложил подождать пока Рейн не придёт в себя, а если это займёт много времени, то, так и быть, расскажет, но не прошло и пяти минут, как тот уже начал приходить в себя.