Ковалев надевает на голову шапку и берется за свое пальто.
— Георгий! Неудобно же оставлять гостей одних, — визгливо настаивает Серафима. — Мамаше будет неприятно, ты должен с этим считаться.
— Нет, я пойду! Я сейчас вернусь, только до извозчика.
— Нет, ты не пойдешь, Георгий! — сердится Серафима. — Дуня, сбегайте за извозчиком. У самого насморк и кашель, а еще хочет провожать. Я тебя не пущу. Ду-ня!
Горничная уходит.
— Ну, делать нечего! — вздыхает Ковалев, стараясь придать своему голосу шутливый тон. — Делать нечего, не пущают…
— А то пойдемте! — тоскливо улыбается Рогнеда. — Хорошенько закутайтесь.
Горничная возвращается:
— Извозчик подан… Проезжал мимо.
— Прощайте!
Рогнеда отворяет дверь и исчезает.
Сидя в санях, она крепко стискивает зубы, чтобы не заплакать. Мороз щиплет уши, жгуче целует в щеки и в нос, а с неба сверкают бесчисленные звезды, как золотые и серебряные цветы, возросшие на темно-синем поле.
— …Что это значит, Серафима? — гневно спрашивает Ковалев, оставшись с женою в передней наедине.
— Геша, миленький! Прости, пожалуйста! Я боюсь, что ты простудишься… Зачем ты ей понадобился? У тебя и так насморк.
— Глупая баба! — бранится Ковалев. — Покорнейше прошу не в свои дела не совать носа. Я сам знаю, что мне полезно и где вред. Идиотка!
15
Рогнеда читает в столовой книгу, а старая пани сидит против нее и вяжет. Висячая лампа, с белым фаянсовым колпаком, заливает светом склоненные над столом головы двух женщин, синюю клеенку, настланную на стол, и словно истратив здесь всю свою светлую силу, оставляет дубовый буфет, висящие на стене никелированный совочек с метелкой и полочки с фарфоровыми вазочками — в полумгле.
За окном воет вьюга.
Молчание.
— Мамочка! — отрывается Рогнеда от книги. — А где моя Мика, цела ли?
Старушка медлит с ответом, вслух досчитывая петли:
— Семь, восемь, девять, десять… Мика? — она в спальной, в ящике платяного шкафа, под полотном.
Рогнеда закрывает книгу и уходит из столовой в спальню; там темно, она зажигает свечу, опускается на колени перед платяным шкафом, с трудом выдвигает ящик и принимается рыться в хранящемся в нем хламе.
Черная стеклярусная накидка. Ее носила мамочка в дни своей молодости, — тяжелая какая… Удивительно меняются вкусы, теперь уже никто не носит стеклярусных накидок. В прошлом году, на масленице, Рогнеда одевала ее в маскарад, она тогда была замаскирована зверинцем — в черной маске, в черной бархатной митре, с золотою надписью: Зверинец, — в черных перчатках, в черной юбке. — Зверинец! А где же твои звери? — А вам какого? — измененным голосом спрашивала она любопытного. — Мне?.. А хоть бы осла! — Стеклярусная накидка раздвигалась, под ней было спрятано зеркало. — Вот осел! — зеркало насмешливо отражало сконфуженную физиономию вопрошавшего.
Рогнеда ловко набрасывает накидку на плечи, встает с полу и смотрится в зеркало платяного шкафа. Черный стеклярус сверкает и переливается при свете свечи, в зеркале все сверкания, все переливы смягчаются, уходят куда-то вглубь, в темь, — блеск черного стекляруса загадочен. Женщина с черными перьями, черная птица с женскою головой — птица-див лукаво выглядывает из зеркала.
Рогнеда складывает накидку и прячет ее обратно в ящик платяного шкафа.
…А вот, веер. Мамочка им обмахивалась в дни своей молодости: ободки — черное дерево.
Рогнеда раскрывает его: красный попугай сидит на золотом дереве, клюв изогнут спесиво; вокруг попугая раскиданы по черному шелку поблекшие звезды.
Тут же, рядом с веером, старый облезлый зонтик, пачка спичек, пятерик свечей в синей обертке и большой сверток ярославского полотна, под полотном — жестяная коробка из-под конфет, с медным замочком, в ней-то и лежит старая, безгласная Мика.
Рогнеда задвигает ящик, задувает свечу и торжественно несет жестяную коробку к столу.
— …шесть, семь, восемь, девять, десять… Нашла?
— Да, мамочка.
Коробка раскрывается, в ворохе ваты покоится глиняная собачка, которою играла и старая пани, и Рогнеда, и которая все-таки не разбилась. Живучая Мика! Она скорее похожа на желтого львенка, а не на собаку, тем не менее, она вовсе не львенок, а Мика.
Рогнеда ставит ее на стол.
— Мамочка, посмотрите!
Старая пани отрывается от вязанья.
— Да, Рогнеда… Осторожнее, не разбей. Помнишь, как я ее тебе давала по праздникам? Я боялась, что ты ее разобьешь. Ведь Мика постарше тебя, Рогнеда, она, пожалуй, старее и меня. Ее подарила твоя бабуся, когда мне было пять лет.