— Ящер! — взвизгнула она, спрыгивая с постели. — Гну! — накинув красный халат, Шарлотта схватила фехтовальную рапиру и крикнула: — Бегу, Дункан!
Представив себе, что Дункан снова дерется с негодяями, которые уже доставили ему уйму неприятностей, она ринулась в кухню.
Дункан и не думал драться. Он прохаживался возле плиты с раскрытой "Телеграммой" в руках. Он был в брюках, рубашке навыпуск, но босиком.
— Доброе утро, — сказала Шарлотта.
Дункан посмотрел на рапиру.
— Насколько я понимаю, ты не любишь, когда тебя утром поднимают с постели, — врастяжку сказал он, — но, дорогая, не стоит же из-за этого драться.
— Ты так зарычал, что я подумала, на тебя опять напали.
— Шарлотта, на помощь! — Дункан улыбнулся и сложил газету. — Какая же ты трусиха, любовь моя!
— Моя мама всегда говорит, что в жизни то и дело приходится рисковать, но жизнь с тобой, Дункан Толливер, — сплошной риск.
— Но ведь благодаря этому мы вместе, не так ли?
— А разве у меня есть выбор?
— Я могу быть и ужасно скучным…
— У нас с тобой совершенно разные представления о скуке. Вот ты наверняка думаешь, что я вела здесь очень скучную жизнь.
— Не думаю.
Шарлотта засунула руки в карманы халата, только сейчас замечая, что он распахнут до самого низа.
— Я имею в виду, до встречи с Дунканом Толливером. Кстати, моя жизнь была очень содержательной.
— Я не собираюсь судить о том, какая у тебя была жизнь без меня. Ты — это ты, Шарлотта, и меня это устраивает. Я же не стану тебя переделывать. А как, по-твоему: у меня была скучная жизнь?
— Нет.
— Вот и хорошо. — Он пожал плечами. — Хотя вообще-то у меня было не так уж много приключений.
— Ха-ха!
Дункан нахмурился и протянул ей газету.
— Лучше сядь, женщина, и объясни, о чем тут пишет Питер Барнаби. Тебе это должно быть известно.
Сердитый тон Дункана нисколько не испугал Шарлотту. Он всегда говорил обо всем прямо и честно.
— Я ничего не рассказала Питеру Барнаби, — сказала она.
— Почему же он на тебя ссылается?
— Может, он и записал что-то с моих слов, но очень немного. Он что, все тебе припомнил?
— В том-то и дело. — Дункан взял две фарфоровые чашки без блюдечек и налил в них кофе. Порывшись в шкафу, он нашел оставшиеся со вчерашнего дня пирожные и положил их на серебряный поднос. — Негодяй, как всегда остроумен и точен, — заметил он.
— Он сказал, что просто-напросто делает свою работу.
— А-га! Значит, ты знала. Тогда почему же не предупредила меня? Я бы съездил в "Телеграмму", предложил им на два-три миллиона больше, чем стоит эта дурацкая газета, и уволил бы Барнаби.
— Ты бы этого не сделал.
— Ты плохо меня знаешь, женщина.
— Первое, что ты сделаешь, став хозяином "Телеграммы", — повысишь Барнаби в должности.
— Черта с два!
— А второе — наймешь меня, и я буду вести еженедельную колонку…
Дункан расхохотался, сел и взял чашку.
— Читай, — приказал он.
Когда Шарлотта дочитала статью до конца, у нее свело живот от того, что она пыталась сдерживать смех. Остроумие Барнаби, его способность проникнуть в самую суть характера попавшего ему на перо человека — все это было и в его статье о Дункане Толливере.
— По моей репутации нанесен смертельный удар, — заявил Дункан.
— Мне так не кажется, — ответила Шарлотта, откусывая кусочек пирожного и стараясь выглядеть серьезной. — По-моему, эта статейка не помешает тебе попытаться купить газету.
— Попытаться?! — возмутился Дункан. — Дорогая, Толливеры не пытаются, они делают.
— Это люди, которые всегда идут своим путем.
— И добиваются своего, — кивнув, подтвердил Дункан.
— Ты напоминаешь мне Тельму.
— Я так и подумал. Честно говоря, меня меньше заботила моя репутация, чем она. Кто-нибудь непременно покажет ей газету с фотографией Толливер-хауса и статьей. Тельма ведь в самом деле печется о своей репутации…
— Достоинство Толливеров.
— Да, и по этому достоинству нанесен удар. Не представляю, как мне теперь завоевать ее расположение, если из-за меня ее имя появилось в газетах.
— Да, это непросто.
— Э-э, а под халатом у тебя что-нибудь есть?