Её форма, лишённая тени плоти, была облачена в струящееся платье из магического тумана, обрисовывавшее жуткую изящность голого скелета. От неё веяло могуществом — древним, отточенным временем до беспощадной простоты. А в бездонных глазницах мерцали, словно светляки в колодце, два зелёных огонька. Не просто огни — отсветы далёких, мёртвых солнц, чей свет добирался сюда целую вечность, чтобы стать её взором.
Когда двери распахнулись, она не удостоила нас вниманием. Она была поглощена симфонией. Её пальцы, тонкие и костяные, дирижировали в воздухе, вытягивая из висящего перед троном тела молодого мужчины мириады алых ручейков. Они извивались в такт её беззвучной песне, сливаясь в извращённый гобелен, сотканный из самой жизни.
Смотреть на такое мне не улыбалось. Ну честно. Противно. Хотя отмечу, обстановка зачётная. Да и мебель явно ручная работа. Хе-хе. А вот люстра-то вообще сказка. Когда с ней покончим, заберу.
— Слышь, Морвенс? — Она чутка наклонилась ко мне. — Чур, люстра моя. Я её забил, так что даже и не думай её прибрать себе к рукам.
— Чего?! Ты дурак, Кайлос?
— Нет. Нормальный я. Меня даже проверяли.
— Ладно, забей, потом потрещим, — Я набрал воздуху в лёгкие. — Здравствуй, костлявая, — нарушил я молчание, и мои слова упали в зал, словно камни в стоячую воду. — Соскучилась по теплу? По кровушке? Без мясца, поди, и впрямь холодновато.
Дирижирование оборвалось. Алые ручейки застыли в воздухе.
— Ты — не Нихилус, — пронеслось по залу. Голос был лишён жизни, ведь он соткан из магии, а потому был похож больше на скрип сдвигающихся плит. Физически-то говорить ей было нечем.
— Умница, — я усмехнулся. — Дошло хоть до кого-то. Vita de Morte.
Подняв над головой руку с раскрытой ладонью, я резко, с театральным усилием опустил. Так сказать, для красоты.
— Позёр, — усмехнулась моя спутница.
И стражи в бронзовых доспехах, выстроившиеся вдоль стен словно статуи, разом сложились, будто подкошенные. Не упали — осыпались, рассыпались на груды металла и потрескавшихся костей, зал на несколько секунд погрузился в звук падающего металла. Думаю, этот звон слышали все обитатели замка.
— Что ж, Морвенс, — обернулся я к своей спутнице, чьё лицо теперь было обнажено, так как я снял с нас морок. — Я обещал не вмешиваться. Давай, покажи класс. Жги.
— Я — воплощение тьмы, а не пламени, ты забыл? — её голос был слегка раздражительным и каким-то… Она что, нервничает? В принципе логично. Перед нами магэсса уровня архимагистра, если судить нашими мерками.
— Да не в прямом смысле, конечно, — провёл я рукой по лицу. — Ладно, разберёшься с ней, а я тем временем сокровищницу на предмет чего-нибудь ну очень нужного обследую.
— Останься, — произнесла она уже иначе. В её тоне прозвучала просьба. — Хочу, чтобы ты видел. Видел, на что я способна.
— О, начинается, — я притворно вздохнул, а в уголке рта дрогнула улыбка. — Так и скажи — боишься одна остаться. Так и быть. Посмотрю на твои потуги. А там… видно будет. Кто тут папко, а кто погулять вышел.
Я поймал её взгляд и подмигнул. Затем достал из сумки складной походный стул, щёлкнул, раскрыл его с привычной лёгкостью и устроился, будто в ложе театра. В воздухе запахло жжёным сахаром и солью — в ладони материализовалась бумажная пиала с воздушным, золотистым попкорном.
У Морганы челюсть от такой наглости отвисла. В прямом смысле.
— Жалкие человечишки, возомнившие себя магами, — ледяной смех, похожий на звук, когда ветер влетает в окно и колышет хрустальную люстру, наполнил зал. Моргана наконец повернула к нам череп. Зелёные огни в глазницах вспыхнули ярче. — Вы, копошащиеся в прахе существа, всерьёз полагаете, что способны бросить вызов мне? Моргане, что пела реквиемы мирам, когда ваши предки ещё ползали в грязи?
— Ну, вообще-то да, — сказал я, беря щепотку попкорна. — Именно это мы и полагаем. Не тяни, Морвенс. Музыка, если это можно так назвать, уже достала.
Она кивнула, и повинуясь её воле в воздухе повис гримуар, а такая знакомая мне тьма вокруг неё ожила.
Морвенс не стала «жечь». Она растворилась во тьме у подножия трона, «Nox Aeternae», и зал погрузился в абсолютную, непроглядную тьму — не просто отсутствие света, а материальную субстанцию, глушащую звук, запах, ауру, само ощущение пространства. Моргана лишь усмехнулась — беззвучно, но зелёные огни в её глазницах вспыхнули ярче. На костях трона стали разгораться бледным, фосфоресцирующим светом руны, рассеивая тьму холодным, мертвящим светом. Тени вокруг них зашипели и отступили, словно обожжённые.
Моргана провела костяной десницей по воздуху. Магические потоки, струившиеся по стенам, взвизгнули и обратились на её противницу. Это были не атаки, а песня — песня о тлении, о том, как рассыпается в прах плоть, как ржавеет сталь, как память стирается временем. Камень под ногами Морвенс начал крошиться, воздух выедал лёгкие. Но Морвенс была магом тьмы — а тьма — это вечное «после», тишина, что наступает, когда всё кончено. Она впитала в себя эту песню распада, сделала её частью своей мощи и ответила безмолвным Anima Vorago. Из её тени вырвались когтистые щупальца чистейшей пустоты, рвущиеся к личу, пожирающие свет и магию, а главное — душу. Только одного она не учла. Души они прячут в филактериях, и в самом теле её нет. Это была ошибка.