– Здравствуй, Фрося.
Подруга подняла седую голову в сползшем набок шерстяном берете, подслеповато прищурилась и улыбнулась так искренне и радостно, что из выцветших серых глаз брызнули солнечные лучики.
– Полечка! Что же ты так долго не приходила? Я по тебе соскучилась.
Эти солнечные зайчики разом ослепили Аполлинарию и выжгли из ее души все обиды.
– Садись. – Фрося подвинулась, освобождая место на скамеечке.
Судя по ее реакции, она совсем не удивилась молодому виду Аполлинарии. Похоже, ее болезнь зашла слишком далеко, стерев из памяти большую часть жизни, и Аполлинарию она помнила именно такой. А то, как Аполлинария навещала ее после Нового года и подарила шаль, совершенно забыла.
– Сапоги у тебя чудные какие. – Фрося покосилась на ее угги. – Где брала, в универсаме?
Аполлинария кивнула и присела рядом, чувствуя исходящий от подруги запах старости, лекарств и прелой шерсти.
– Фрося, ты помнишь Мишу?
– Твоего Мишку? Конечно, помню! – Фрося вытряхнула из бумажного кулька остатки семечек, смяла его и сунула в карман истертого болоньевого пальто. – Вы же с ним как ниточка с иголочкой, куда ты, туда и он… А что он натворил‐то? – Она нахмурилась. – Обидел тебя чем?
Казалось, Фрося считает ее дружбу с Мишей делом текущим, а не давно канувшим в Лету.
– Он в Иркутск уехал, – подыграла ей Аполлинария. – Я к матери в деревню ездила. Вернулась – а его нету. Он мне ничего не передавал, Фрося?
Подруга призадумалась.
– Нет, кажись.
– Миленькая, вспомни хорошенько! – взмолилась она.
Фрося зашевелила седыми бровями и губами, уставившись остекленевшим взглядом прямо перед собой, словно смотрела кино из прошлой жизни, видимое ей одной.
– А ведь и правда, – после долгой паузы, показавшейся Аполлинарии вечностью, вымолвила она. – Кажись, письмо. Куда ж я его задевала? – Она похлопала себя по карманам, выудила смятый газетный кулек из‐под семечек и с ликующим видом протянула его Аполлинарии. – Вот оно!
Аполлинария растерянно взяла его, зачем‐то расправила на коленях. С газетной странички белозубо улыбался Стас Горностаев. Она даже не удивилась – вся ее жизнь в последние дни превратилась в сплошную насмешку судьбы. Не насмешку даже – оскал, воплотившийся сейчас в лице Мишиного внука.
– Мишу в газете напечатали? – оживилась Фрося, склонившись над листком. Кажется, она совсем забыла, что только что вручила эту самую газету под видом письма. – Чего это?
– Как отличника учебы, – брякнула Аполлинария.
– Добро, – похвалила Фрося. – Хороший он парень. Только ты бы ему сказала, Полечка, чтобы он подстригся. Неприлично же так! И еще в газете! Что в комсомоле скажут?
– Я ему скажу, – пообещала Аполлинария, – я ему обязательно скажу.
– Ты к экзаменам‐то подготовилась? – Фрося безумно взглянула на нее. – Ох, боюсь, завалю я основы марксизма‐ленинизма!
Зря она приехала. Фрося уже ничем не сможет ей помочь. Аполлинария поднялась со скамьи.
– Сдашь, Фрося, на четверку сдашь! – успокоила ее она, выдав прогноз, который исполнился еще пятьдесят с лишним лет назад. – Тебе легкий билет попадется, и я тебе на экзамене подскажу.
– Добрая ты душа, Поля, – заулыбалась подруга. – Зря на тебя Ульянка наговаривает.
– Ульяна? – Аполлинария замерла, поняв, что вплотную приблизилась к разгадке тайны.
Ульяна была их третьей соседкой по комнате. Другие девушки ее сторонились, шептались, что бабка Ульяны – настоящая деревенская колдунья. И хотя такие разговоры были недостойны комсомолок, к Ульяне все же относились с опаской. Исключением были Аполлинария с Фросей, которые прожили бок о бок с Ульяной целый год. Про бабку‐колдунью Ульяна не распространялась, лишь однажды Аполлинария видела у нее фотографию строгой неприятной старухи с крупной бородавкой на носу, которую Ульяна тотчас же спрятала. О себе соседка вообще рассказывала мало, была немногословна и молчалива. Но Аполлинария с Фросей любили ее всем сердцем и скучали, когда Ульяна внезапно уехала посреди учебного семестра и на ее место заселили смешливую и громогласную Валю из Рязани. Случилось это в тот же год, когда исчез Миша. Тогда Аполлинария не увидела в этом ничего подозрительного, но теперь у нее закрались сомнения. И только Фрося могла все объяснить.
– Ох! – Подруга испуганно закрыла рот морщинистой ладошкой в пигментных пятнах и обернулась, словно Ульяна стояла у нее за спиной. – Забудь!