Почему он так не справедлив со мной? А самое главное почему меня волнует то, как он ко мне относится? Больше Грушевский для меня ничего не значит.
Домофон запиликал, и я тут же нажала на кнопку вызова, заведомо зная, кто это.
- Редиска, я не хотел тебя обидеть – взволновано и быстро протараторил Валера, так делают, когда боятся, что их не дослушают до конца.
- Уходи, Грушевский! Слышать тебя не хочу! И видеть тоже! – сдерживая слёзы, прокричала я, игнорируя маму, стоявшую позади.
Не знаю, как сейчас это выглядит со стороны, но почему-то мне не стыдно перед ней. Пусть знает, что её Валерочка не такой уж белый и пушистый. Хоть он ни в чём и не виноват.
- Редиска, ну на что ты хоть обиделась? – ласковее сказал он, как ребёнку, с которым хотел подружиться, и тут я поняла, что я на самом деле веду себя, как маленькая капризная девочка.
Подтерев нос рукой, и стерев с глаз слёзы, я быстро втянула в себя воздух. Вот только не перед ним.
- Что тебе нужно? – спокойнее произнесла я.
- Открой мне. Я хочу с тобой поговорить – серьёзным голосом ответил динамик домофона, а мне так хотелось сейчас самой выбежать на улицу к нему босиком, чтоб просто вести себя, как дура и разглядывать его глаза.
- Уходи – не своим голосом, строгим, бескомпромиссным и леденящим тело до мурашек. Я не просила. Отсекла больную часть. Вот так просто, но сердце разрывалось.
Глупо было врать и ему, и себе. Я целый год ждала Грушевского из армии, но продолжала ненавидеть. Я знаю каково это вставать утром и думать, что осталось восемь месяцев и пять дней до дембеля. Знаю потому, что каждый божий день думала о нём, а ему всё равно.
Равнодушие, которое как сквозняк обдаёт горячее тело было невыносимо холодным.
- Не уйду. Не впустишь – буду ночевать на лавке – упрямо объявил Грушевский, а я слышала его сбивчивое дыхание, словно он не знал, чем можно заставить меня впустить его.
- Даша, что у вас произошло? – тревожно спросила мама, подходя ко мне.
- Тёть Вер! Здравствуйте! Можно я к вам зайду? – с надеждой в голосе и с некоторой лёгкостью вставил своё слово Валера, услышав мамин голос.
Вот она-то его точно впустит, даже думать нечего! Зря были все мои старания.
- Заходи – задумчиво протянула она и нажала на кнопку, впуская его в подъезд.
- Зачем? – охрипшим от слёз голосом спросила я, вытирая мокроту с лица.
- Мальчик хочет поговорить. Вообще не понимаю почему ты с ним так поступаешь? – как бы обвиняя меня в том, что произошло сказала мама.
Ну конечно! Дело же было в Валере. Мама всегда считала его прекрасным мальчиком, сватала меня с ним, да и тётя Ира была не против нашего союза, только был в их планах маленький нюанс: мы с Грушевским друг друга терпеть не можем.
Объяснять что-либо было бесполезно, да и что я скажу? Я убежала от него потому, что мне показалось, будто между нами вчера промелькнула искра, которую я так долго ждала, а в итоге мне только показалось?! Он не смотрит на меня, как на девушку?! Что я могу сказать?
- Валер, ну хоть ты скажи мне, что у вас приключилось? – встревожено спросила мама, но теперь уже у Грушевского, который через весь коридор смотрел только на меня.
- Я бы тоже хотел узнать, что у нас произошло – спокойно и строго сказал Валера, будто я его обидела, а не он меня.
- Раздевайся, проходи! Покушаешь! – завела мама свою шарманку, а Грушевский не обращал на неё никакого внимания.
- Тёть Вер… - он наконец кинул на неё говорящий взгляд, давая понять, что в этом коридоре она явно лишняя сейчас.
- Поняла. Если что я на кухне. Вы у Дашеньки в комнате поговорите – вот не могла она скрыть своё удовлетворение этой ситуацией?
Маме точно нравилось, что происходило сейчас. Грушевский показался на пороге нашего дома сам не в себе от злости. Раскалённый, как солнечный шар. Только мама могла подумать, что такой взвинченный он потому, что между нами что-то происходит.
Я спокойно прошла к окну уже в своей комнате, не дожидаясь Грушевского и посмотрела на всё ещё новый для меня фонарный свет. Сейчас весь мир не имел значения, когда мне открывался вид на пустую умиротворённую улицу, где всё шло своим чередом. Люди приезжали с работы домой, на каждом из них был невидимый груз проблем, которые замечали только они.
Послышался щелчок дверного замка. Грушевский закрыл дверь. Я не шевелилась, продолжая задумчиво смотреть на снег, который кружился под фонарём, он не оставлял его даже в такой лютый мороз. Почему мы так не похожи на снег?
- Редиска... – прошептал Грушевский, а я почувствовала, как поднялись волосы возле уха от его горячего дыхания.