- Даже не пытайся, Грушевский…не расскажу – уныло почти простонала она, переводя свою речь в иронию, видимо говорить ей об этом действительно было тяжело, а может именно со мной она не хотела бы обсуждать свои проблемы, но мне необходимо проникнуть через стальную броню этой девочки.
Спустил глаза на наши руки, продолжая мять стройные пальчики, с моими они смотрелись просто изумительно, так и должно быть. Ни с Пашкой, ни с кем-то другим, а именно со мной, с моей рукой.
- Ты ночью говорила… - как бы невзначай начал я, не поднимая на неё глаз, может подумает, что я уже всё знаю и хоть что-нибудь я всё же услышу.
Интересно начинать из далека, как бы случайно задевая тему, которая волнует сильнее, чем падающий метеорит.
- Я слышал всё, Соколова – нагло врал, но ложь перестаёт быть ложью, когда она сделала во благо, я в этом убеждён.
Закончив, поднял свой сосредоточенный и серьёзный взгляд на ещё более побелевшее лицо девочки, рассматривая то, как забегали её глаза по комнате.
- Грушевский, занимайся своими проблемами, а в мои свой нос не суй – и всё-таки эта девочка шла против всякой системы, ломала все планы с пол-оборота. Не скажет – знаю.
- А я буду! Я тебе почти, как брат, Редиска! Ты же меня с детства знаешь…! – вспылил я, наблюдая за тем, как девушка зависла, смотря на меня. С каждой секундой злость всё сильнее захватывала до этого ласковое выражение лица.
- Уйди, Грушевский! Видеть тебя не хочу! Уходи! – девичий визг разрезал тишину палаты и напугал меня. С чем мог быть связан такой всплеск эмоций?
Тоненькие пальчики быстро выскользнули из моей ладони, как бы сильно я не пытался их удержать, а сама Соколова отвернулась к стене, видеть же меня не хотела, вот и показывала, чтоб ушёл.
Внутри что-то запротестовало, будто всё моё естество было против её слов, против того, чтобы я ушёл от неё, тем более тогда, когда ей была нужна моя помощь.
- Ты меня с детства знаешь, Редиска, неужели я не заслуживаю доверия? – сам понимаю, что фигню сказал. Какое мне доверие, после всего, что я вытворял над ней?
Редиска видимо подумала о том же потому, что горько усмехнулась стене и медленно помотала головой.
- Именно потому, что я знаю тебя с самого детства, Грушевский, я никогда и ничего тебе не расскажу. Я тебя ненавижу. Выйди из палаты или я закричу – её слова стрелами врезались в сердце и чем больше их становилось, тем больше я понимал, что сейчас лучше уйти.
Встав со стула, на котором я провёл эту ночь, я ещё раз взглянул на бледную, словно прозрачную девочку, которая поджимала губы в тоненькую ниточку и сжимала в руке на груди кусочек одеяла. Сильно сжимала, точно злилась на меня.
Глаза её не моргая рассматривали бесцветную стену, с которой она уже сливалась, если бы не её роскошные волосы, которые распластались по всей подушке, но даже всё это не портило её вид. Она была прекрасна.
Пусть грустная, больная, бледная, расстроенная, печальная, но она всё равно остаётся для меня моей Редиской. Самой любимой и самой желанной женщиной для меня.
- Сейчас я уйду, но я вернусь. Да, я – придурок. Издевался над тобой, подкалывал, но я никогда тебя не предавал и не подставлял…никогда не рассказывал про тебя что-то… Отдыхай, Редиска, вечером вернусь, сейчас маме позвоню – последний раз посмотрел на неё, а потом отвернулся и пошёл вон, так хотела она.
Не по себе за собственные слова стало уже, когда покинул Дашину палату. Получается я только что повинился перед ней, только к чему эти мои слова, если на них она мне ответила: <Я тебя ненавижу>?
Бороться с чувствами другого человека сложно, но ещё тяжелее бороться со своими чувствами. Не могу же я отключить их? Не могу забыть её, как бы не старался.
- Валера! Что-то с Дашенькой?! – откуда-то из-за угла вылетела тётя Вера, застав меня тупо стоящим у палаты её дочери.
- Всё хорошо. Она проснулась, только не кушала. Вы уж покормите, меня она вытворила – накинув улыбку на один край губ я посмотрел на маму Соколовой.
Женщина немного успокоилась, опуская плечи, которые уже достаточно напряглись. Волнуется, мама же.
- Валер…спасибо тебе – поблагодарила она, даже не понимая того, что я здесь не за благодарность, а из-за этой девочки.
- Да что вы, тёть Вер… Не чужие люди – безразлично произнёс я, а сам поймал себя на очередной лжи, но эта ложь была уже не во благо, она была для того, чтобы самого себя убедить, что я ещё не совсем повернулся на Соколовой.