Вчера… Да не ела я вчера. Я почти никогда не ем. Хотя… Столовая в университете… Точно.
- Я салат ела в столовой при университете – выпалила я, глупо хлопая глазками.
- Хоть что-то. Значит… Моё рабочее положение обязывает меня обратиться в полицию. Нужно разобраться, как наркотики попали к Даше в организм – вынес вердикт Пётр Кондратьевич и снова посмотрел на маму, подёргав своими смешными усиками из стороны в сторону.
Я чуть было не рассмеялась, когда увидела этот его жест, он был так похож на усатого таракана из доктора Айболита.
- Мы вас услышали – тихо просипела мама, желая сказать что-то ещё, но не успела. Её прервал неторопливый стук в дверь, будто совсем и не хотели заходить, а просто постучали, или считали стук в данной ситуации совсем неуместным.
Мы все повернули головы в сторону двери, которая медленно открылась и впустила в палату сквозняк, голоса людей из коридора и хмурого Грушевского с пакетом в руке.
Всё тем же хмурым взглядом он смерил палату, маму, врача, а уже потом меня. На мне и остановился, рассматривая сначала лицо, потом тело, заглядывая в глаза, будто искал там какой-то ответ.
В свою очередь я поёжилась, накрылась одеялом, обижено смотря на Грушевского. Знаю, что я выгляжу сейчас по-дурацки, глупо, по-детски, но меня правда задели его слова. Я до сих пор помню их слишком хорошо, чтобы простить.
- Ой, Валера! Ты на часок? – всполошилась мама, радостным голосом обливая Валеру счастьем с головы до ног.
Грушевский медленно перевёл на неё свой недовольный взгляд, просканировал лицо и безнадёжно вздохнул, так делают обречённые люди, которых заставляют, но сами они не хотят этого делать.
Стало ещё обиднее, только обида эта перерастала в гнев.
- Я на ночь. Идите домой, тёть Вер – голос его звучал ничем не лучше, если сравнить его с внешним видом и характером. Он невыносим.
- Так не удобно, Валер. Дашенька тебе совсем чужая, а ты с ней вторую ночь сидеть будешь. Наверное, всё-таки я ост… - тараторила мама, пока не наткнулась на ледяной взгляд Грушевского, от которого даже я покрылась мурашками.
- Мне не сложно – вопреки его словам я видела, как трудно ему было даже стоять на пороге этой палаты. Зачем он врёт? К чему этот цирк?
- Вера Семёновна, зайдёмте ко мне? – предложил пожилой мужчина, осмотрев обстановку, в которой они явно были лишними. Здесь сейчас были только мы с Грушевским. Прожигали друг друга пламенными взглядами полными ненависти и злости, оставьте нас наедине и из нас останется только один.
И нам предоставили уединение, когда дверь за мамой и доктором захлопнулась, с другой стороны.
Он стоял неподвижно, облокотившись на белую стену. Глаза его были так же неподвижны, они вынимали мою душу, прощупывали почву прежде чем начать наступать и рушить мой монастырь.
Я не уступала. Смотрела так же грозно и смело, склеивая между собой образы прошлого Грушевского и этого.
- Уходи, Грушевский. Я говорила тебе это с утра и сейчас говорю. Уходи – первая прервала тишину палаты, скалясь в ответ на безразличие, которое кололо меня иглами.
- А я тогда тебе сказал, что вернусь. И вообще, Соколова! Ты больная, поэтому лежи и молчи! – лишь бы отвязаться от меня пробасил Грушевский и прошёл ко мне, усаживаясь на стул рядом с кроватью.
На прикроватную тумбочку тут же высыпались мандарины, апельсины, яблоки, а после них домино, шашки и даже карты.
С каждым предметом мои глаза расширялись всё больше, а он невозмутимо продолжал делать своё дело, будто находится здесь один.
- Зачем? – обижено просипела я, хмуро осматривая всё принесённое Валерой.
- Я не хочу с тобой ссориться, а, чтобы с тобой не ссориться нужно просто тебя чем-то занять. Так вот, Соколова! Карты? – серьёзно спросил он у меня. Что-то было с ним не так, не таким он ушёл сегодня утром.
- Нет. Зачем ты пришёл? – в лоб задала вопрос обиженная маленькая девочка, с надеждой вглядываясь в глаза мужчины, которого не видела целый год.
- А как ты думаешь? – всё так же серьёзно спросил он, но вопреки грубому тону глаза его внимательно разглядывали моё лицо.
Молодой человек откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул, наполняя воздух проблемами. Дышать сразу становилось труднее, иначе как объяснить то, что я задыхалась, разглядывая Грушевского в оба глаза.
- Ты же не хочешь быть тут. Так иди туда, где хочешь быть, Грушевский – пыталась вразумительно донести до него то, что рвало моё сердце на куски, превращая его в бессмысленный кусок мяса.