- Я хочу исправиться… Знаю, что не заглажу свою вину перед тобой, но я хочу быть хотя бы просто друзьями – он посмотрел на меня в тот момент, когда я вздрогнула от его слов, будто это была пуля в сердце.
<Хотя бы просто друзьями> - вот что могло заставить бешено колотящиеся девичье сердечко замереть, а после разбиться на множество крупинок. Он просто чувствует себя виноватым передо мной, поэтому сидит тут и сюсюкается со мной?
Ой. Какая же я дура… Я почти поверила в то, что чувства взаимны, а он просто испытывает муки совести.
- Так ты… - словесный поток вдруг перебил ком в горле, сменяя строгий голос на плаксивый и писклявый, что не ускользнуло от Грушевского, внимательно впитывающего каждую мою эмоцию. – Ты здесь потому, что чувствуешь себя виноватым передо мной? – тут же поправила себя я, но одна скупая слеза прокатилась по коже лица, за которой Валера следил очень внимательно.
- Что я сказал не так, Редиска? – вопрос, на который даже я сама не могла найти ответ, наверное, потому что он у меня уже был.
Как меня обижало его безразличие, его холодность. Бесил этот бесстрастный взгляд. Раздражал сам Грушевский своей идеальностью и тупостью! Неужели он никогда не замечал, как я на него смотрю?
Неужели он не видел, как уверенная девушка превращалась рядом с ним в маленького ребёнка? Неужели верил в то, что я ненавижу его? Он никогда не видел моих чувств?
- Да нет. Ты всё правильно сказал. Врач говорил, что у меня всплески эмоций могут быть и это нормально. Не обращай внимание – сбивчиво протараторила я зачем-то оправдываясь.
Врала и не краснела, хотя слёзы с лица капать продолжали, что было крайне унизительно перед Грушевским. Всё же я победила их и даже улыбнулась, чтоб попросить его покинуть эту комнату и оставить меня одну. Должна у меня остаться хоть долька гордости.
- Иди домой, Валера. Поспи, а завтра приходи – рассудительно расставила я всё на свои места, а сама не переставала прятать свои глаза, только бы не столкнуться с его взглядом, иначе разревусь, не выдержу.
Грушевский недоверчиво смотрел на меня, по-прежнему думая о чём-то своём. Мне казалось, что не верил он именно каким-то своим мыслям, в чём-то он сомневался, на чём-то слишком сильно зациклился, но мне сейчас было не до его чувств.
Внутри рвались нервы, которые и так были, как натянутые канаты, ещё секунда, ещё одно его слово, и я выскажу ему всё, что накипело.
- Мне сейчас хочется быть именно здесь – я замерла, рассматривая серьёзного парня, засматривающегося на меня без стеснения, склонившего свою совершенную голову на бок. Так он выглядел ещё более серьёзнее, даже вселял уверенность, что не лжет и на самом деле хочет остаться, но я не верила.
Зажмурившись от боли, я замотала головой, пытаясь не слушать его слова, режущие без ножа еле затянувшиеся шрамы. Теперь он точно не поверит ни в какие побочные эффекты после принятия наркотиков, которые я даже не принимала.
- Нет… - прошептала я плаксивым голосом, чувствуя, как на меня наваливается раскалённая гора.
Тепло окружило меня ещё до того, как я почувствовала горячие руки, вжавшие меня в стальное тело. Почти сразу с губ сорвался страдальческий стон. Не хотелось признавать, но в руках Грушевского я готова была рассказать обо всём, повиниться во всех грехах, раствориться.
Цепкие мужские пальцы впивались в сдавшееся ему тело, растирали, водили по спине, успокаивали, вырисовывали какие-то непонятные узоры, а такие желанные губы чуть касались моего лба, нашёптывая что-то, казалось на другом языке.
Я безвольной куклой упала в его руки, ткнулась носом в мужскую грудь и крепко зажмурилась, вдохнув запах таких знакомых духов. Только так сейчас можно было успокоить измученную душу, истосковавшейся девочки, которая ждала этого прикосновения так долго.
- Послушай меня, Редиска… Я никогда не уйду, если буду знать, что нужен тебе. Поняла? Не хнычь! Иначе защекочу! И ты сама тогда мне обо всём расскажешь – он говорил строго, но строгость эта была похожа на ту, которой разговаривают с маленькими детьми, пытаясь их успокоить.
- Уйдёшь… Не ври, Грушевский! Ты тоже бросишь меня! – обижено бурчала я ему в грудь, наверняка отзываясь вибрацией по мышцам.
Слёзы продолжали стекать с лица, обрисовывая скулы и прямой подбородок.
- Никогда… - прорычал Грушевский, на что я испугано раскрыла свои заплаканные глаза, чувствуя, что вот-вот меня из этого отделения придётся переводить в кардиологию потому, что человеческое сердце не могло…не должно биться так быстро. – Никогда не говори, если не знаешь…а ты ничего не знаешь, Соколова. Твои эти учебники жить тебя не научили, поэтому сейчас вместо того, чтобы рассказать всё мне ты сидишь вот здесь, в этой чёртовой палате и ревёшь в мою майку! Ты не видишь очевидного, а в видении этого тебе не помогут ни учебники, ни учителя – раздражённо прорычал Валера, сжимая пальцами моё тело.