Да как он смеет меня учить жить! Нет, я конечно не такая опытная, но и Грушевский ещё молодой парень! Какое право он имеет так говорить?
Холодными ладонями упёрлась в грудь к обидчику и начала отталкивать, сначала не сильно и даже робко, но по завершению поучения начала толкать сильнее, почти бить широкую грудь.
- И вот опять! Бежишь! Послушай, Соколова…! – он вдруг отпустил меня и взялся за хрупкие плечи, взволнованно заглянув в мои глаза, из-за чего по спине пролетела стайка мурашек…противных, скользких. – Возможно я сейчас скажу очень жестоко и обижу тебя, но это будет правдой…правдой, которую вижу я. Кроме меня ты никому не нужна. Меня и матери своей – заключил он, заставляя замершее тело передёрнуться.
Он был прав, но только наполовину. Я никому не нужна кроме моей любимой мамочки, которая сегодня кормила меня с ложечки, как в далёком детстве, расспрашивала обо всём на свете и подбадривала, что всё снова будет хорошо, а я готова ей поверить потому, что когда это говорит она кажется, что обязательно будет именно так!
- Себе ври, Грушевский, а мне не нужно! Мама меня любит и никогда не бросит, а ты…?! Ты же ненавидишь меня! Даже не столько важно это… Я ненавижу тебя – почти шепотом произнесла я последнюю фразу, чувствуя, как отступают все чувства, оставляя передо мной Грушевского, ошеломлённого чем-то.
Он просто замер, смотря на меня. Пальцы на моих плечах ослабили захват, а уже после, спустя пару секунд Грушевский болезненно усмехнулся, прикусывая нижнюю губу, будто он сейчас был дураком в этой ситуации, а на самом деле дурой была я, ведь я не ненавижу его.
- Ненавидь…бей, ругай, выгоняй, умоляй уйти… - он вздохнул и взметнул глаза вверх, опять так же печально усмехнувшись, словно пытался ухмылкой перекрыть внутренние терзания, которых у него никак не может быть. – Что хочешь делай, но только я всегда буду за тебя, Соколова – устало произнёс он, больше не смотря на меня, полный разочарования взгляд уткнулся в стену за моей спиной.
Я была неподвижна. Казалось, что любое моё движение станет моим поражением, поэтому я смотрела на него, сгорая внутри от обиды и непонимания. Я не знала, что он имел ввиду, не знала почему говорил всё это и сидел со мной, не смыкая глаз, но вдруг поняла, что Грушевский точно не врёт.
Грушевский кто угодно. Изверг, придурок, дурак, последний негодяй, хулиган, разгильдяй, но не обманщик. Никогда он не врал, даже когда над ним стояла мать с ремнём и спрашивала почему от него пахнет сигаретами он честно признался, что курит. Я много раз была свидетелем таких сцен, но Грушевский не соврал ни разу.
Я знаю этот взгляд, знаю этот честный голос, пропитанный горечью. Он знал, что я не услышу его. Всегда знал и я не слышала. Я не хотела видеть в его глазах ничего кроме издевательства и темноты, но как же ярко в них всегда горел огонь.
- Я тебе верю – тихо прошептала я, движимая каким-то глубоким порывом быть рядом с этим человеком, пусть даже с ушей у меня будет свисать вермишель.
Его глаза вновь вернулись ко мне. Сначала он смотрел на меня без эмоций, но вскоре взгляд его наполнился смятением. Я никогда не слышала и не пыталась услышать Грушевского, прикрываясь ненавистью, но нам уже давно не по двенадцать лет.
- Ну неужели… - облегчённо выдохнув Грушевский снова притянул меня к себе, мягко положив свой подбородок на мою голову сверху.
Даже сидя со мной на одной кровати он был высоким и могучим, как огромная гора. Горные холмы – это его крепкие мышцы, выточенные точно из камня.
Зажмурившись я попыталась на всю жизнь запомнить эти руки, так крепко прижимающие меня, эти пальцы, так нежно рисующие на моей спине что-то не ясное, эти губы, опаляющие горячим дыханием лоб.
Он успокаивал меня, а сам не спал так долго. Я – эгоистка.
- Валер? Давай всё-таки поспим? Не хочу карты. И домино. Ничего не хочу – врала ему. Врала потому, что с Грушевским даже самые ужасные вещи показались бы мне не такими ужасными. Врала потому, что хотела побыть с ним ещё немного вот так близко. Хотя бы до утра. Хотя бы пару часов, да даже минут, если вдруг он посчитает, что я уже успокоилась и прекратит меня жалеть.