Он поглаживал меня по спине, опаляя своим горячим дыханием моё лицо, всё время пытаясь подтянуть меня выше, чтоб целовать щёки и лоб, и нос тоже. Точно он сошёл с ума, а я ему в этом охотно помогала, подставляя свои губы под его и растворяясь, тая в жарких прикосновениях.
Просыпаться не хотелось, ведь наверняка горячие поцелуи Грушевского мне только снились, не мог он быть таким нежным и внимательным.
Солнце своими лучами ударяло прямо в стену, расположенную против окна, а у нас с Грушевским был не такой солнечный угол, поэтому я разрешила себе ещё немного полежать рядом, наблюдая за спящим Валерой.
- М… - промычал парень, немного приоткрывая глаза и улыбаясь, от чего я сразу пришла в себя и отодвинулась от разгорячённого мужского тела.
Недоумение на лице ещё только проснувшегося Валеры было ясно, как белый день. Это был не сон. Ночью эти губы целовали моё лицо и нашёптывали моё имя.
- Даша? – он настороженно смотрел на меня, медленно приподнимаясь, и я в ответ не отводила от него своих глаз.
- Я…мне… - что-то несуразное мямлила я, не зная куда девать свой испуганный взгляд. Вчера всё казалось правильным, а сейчас смотреть ему в глаза стыдно.
Но Грушевский считал наоборот. Ему не было стыдно.
Горячие руки уверенно притянули меня к себе, а губы жарко поцеловали мои, не давая возможности ни ответить на поцелуй, ни начать сопротивляться. Я была в состоянии шока.
Внутри всё обожгло вчерашнее тёплое чувство. Наслаждение вновь накрыло с головой. Я понимала, что впервые в своей жизни я так охотно сдаюсь. Сдаюсь ему и даже не думаю, что нужно поступить иначе.
- Как ты себя чувствуешь? – тут же поинтересовался заботливый голос, стоило его губам оторваться от моих.
- Странно – честно призналась я, засматриваясь в его глаза.
- Соколова! Голова не кружится? Не тошнит? Галлюцинаций нет? – пояснил он, а я продолжила перебывать в состоянии шока, рассматривая нового Грушевского.
Не тошнит, но голова кругом идёт от одного твоего прикосновения, от любого слова. Ну а галлюцинации у меня сто процентов есть, иначе как объяснить Валеру, целующего меня утром?
- Галлюцинации только, а вот всё остальное отсутствует. Галлюцинации такие странные… Заботливый Грушевский, который не издевается надо мной…ужас…просто кошмар – не показывая никаких эмоций сказала я, а Грушевской улыбнулся.
- Это хорошо, что в голове у тебя такие позитивные мысли – полные радости глаза осматривали меня, но мне почему-то не хотелось обманываться, не хотелось верить.
В дверь постучали, и я почти отпрыгнула от Грушевского, кинув на него недоверчивый взгляд. Стоит ему сделать одно неверное движение в присутствии моей мамы и нас уже мысленно свяжут в один крепки узел, избавиться от которого будет очень нелегко.
Шум из коридора проник в палату вместе с мамой и доктором, которые сразу же осмотрели всю комнату и нас с Грушевским заспанных и ошарашенных.
Маме хватило пары секунд, чтоб хитрая и счастливая улыбка возникла на её лице. Вот только не это. Надеюсь она не придумала ничего лишнего? У нас же ничего не было!
Воображение тут же подкинуло воспоминания, пронося их мурашками по спине.
- Мама…? – хриплым голосом отозвалась я и тут же прочистила горло, посмотрев в сторону Грушевского.
Он ничего не замечал. Смотрел на меня. Смотрел так, как смотрят обычно на машину, которая только что чуть тебя не сбила.
- Доброе утро. Дарья, я вас поздравляю! Можете собирать вещи – видимо мужчина пытался меня обрадовать, но не получилось.
В моей голове крутилась уйма вопросов, на которые я не могла найти ответы. Всё, что до этого я считала вполне объяснимым и даже очевидным сейчас мне казалось абсолютно глупым.
Тот Грушевский и этот не имели ничего общего. От этого моё сердце не частило. Мне просто было с ним хорошо…хорошо до дрожи в теле, до бабочек в животе. Только он не чувствует того же.
- Хорошо – сиплым голосом отозвалась я, не узнавая его вовсе. По моему голосу можно было услышать мою грусть. Грусть которой было пропитано это утро.
- Дашуль… Валер? – не знаю почему мама позвала его, я в этот момент повернулась к ним спиной, сгребая вещи с рюкзак.
Вещей было не так уж и много, но вот эти настольные игры от Грушевского я даже не знала куда деть, да ещё и апельсины эти чёртовы, запихал бы он их себе куда-нибудь поглубже. Издевается надо мной. Бьёт по самому больному.