Подобрав пакет с пола, я сложила в него всё, что вчера принёс Валера, переполняемая злостью на него. Ведь на самом деле он-то было не виноват. Виновата была только я потому, что реагировала, да ещё как…
- Мы сами дойдём, тёть Вер – спокойно и уверено ответил её Грушевский, а я резко обернулась, посмотрев на него.
Как же мне не хотелось оставаться с ним наедине. Он же наверняка скажет мне какая я наивная дура. Валера не раз и даже не два раза мне об этом говорил, а я ещё и обижалась. Самая настоящая дура.
- Нет – еле слышно просипела я и медленно подошла к нему, смотря в внимательно изучающие меня глаза.
Взяв его руку, я вложила в неё пакет, не прерывая зрительного контакта, но дыхание участилось стоило оказаться к нему ближе. Захотелось не только вновь ощутить тепло его рук, но и обнять, только всё это было плохой идеей.
Пальцы Грушевского вдруг сплелись с моими, захватывая их в плен, а взгляд стал строгим.
- Даша… - шепотом позвал меня Грушевский, казалось бы, зачем, ведь я стою перед ним, вижу его, дышу им, но он нашёл свой рычаг давления.
На нежный голос Валеры всё моё естество обозвалось вчерашним теплом. И вновь перед ним маленькая девочка, которая не хочет быть одна, которая верит в принца на белом коне и в воздушные замки.
- Что происходит? – тут же начал прощупывать почву, а я готова была ответить на любой его вопрос, мы ведь всё равно остались вдвоём.
- Я ничего не понимаю. Что ты хочешь от меня, Грушевский?
Мужчина вздохнул, а взгляд его стал тяжёлым, видимо сам он не мог ответить на этот вопрос, но очень старался сейчас найти на него ответ.
Как-то уж сильно основательно он взялся за рассмотрение моего вопроса? Разве не должен он сейчас сказать мне, что он поржал? Разве он не признается, что с прошлого вечера ничего не изменилась и он по-прежнему тот же придурок?
- Ребят… Надеюсь, я вам не сильно помешала? Даш, ты только не долго. Нам сегодня ещё к следователю в участок нужно съездить – выглянувшая из двери мама, заставила меня сделать резкий шаг от Валеры и откинуть его руку.
- Мам, стой! Я с тобой! – почти прокричала я, и рванула за дверь, оставляя Грушевского одного наедине со своей головой.
15 глава
Мне честно очень хотелось узнать его взгляд на эту ситуацию, но где-то глубоко внутри меня мучали сомнения, терзали мою душу похлеще любого хищника, который разделывает свою жертву, выпуская внутренности наружу.
Я боялась услышать очевидный ответ. Боялась, ведь знала каким он был.
Грушевский знает, что я слишком принципиальная и целовать его не стала бы, если сама бы не захотела. Только сегодня ночью я охотно подставляла свои губы под поцелуи Грушевского, напивалась ими до дна, чтоб хватило на всю жизнь, но этого оказалось недостаточно.
К хорошему быстро привыкаешь… До этого я не понимала смысл этого выражения, но сейчас чувствую в этих строках прямой смысл для самой себя.
После этой ночи его было мало. Меньше, чем до этого. Так бывает, когда сначала живёшь в роскоши, в шелках, в золоте, а потом вдруг оказываешься на улице с одной дорожной сумкой и с деньгами на беляш с вокзала.
Вот и я сейчас оказалась на улице с одними воспоминаниями, которые были дороже всех денег на планете.
Лицо и одежда до сих пор пали Грушевским. Так пахнет только этот мужчина. Горькие духи были сладкими только для меня потому, что я их любила, я их выбирала.
Там вышла такая забавная история. У Валеры тогда было день рождение перед армией – восемнадцать лет, ну и мама конечно же пошла покупать ему подарок и меня с собой подхватила. Я тогда ужасно разозлилась на него, поэтому почти не выбирая указала на первые попавшиеся духи, запах которых мне понравился меньше остальных.
Он пахнет именно им. Каким бы не был этот запах, Грушевский даже с ним пахнет лучше любого райского фрукта. Странно. Я полюбила даже самые отвратительных духи, стоило им оказаться на теле Грушевского.
До сих пор задаюсь вопросом: <Почему он использует эти духи? Неужели они ему нравятся?> Аромат, действительно был резким и горьким, но ведь весь Грушевский сам, как горький шоколад – нравится только истинным ценителям.
- Даш, почему ты сбежала? – стоило двери в квартиру за нами захлопнуться, и мама тут же вспомнила про Грушевского.
Вздохнула наконец полной грудью. Дом, милый дом. Как же я скучала по этим стенам, по полу, а тем более по своей уютной кроватке с подушками и медвежатами.
За всю дорогу мама не проронила ни слова, сосредоточенно о чём-то думая, а сейчас выжидающе смотрела на меня, только что я могла ей ответить?