Слёзы стали капать ещё сильнее. Он думал, что я ненавижу его. Он до сих пор не видит очевидного. Мне так не хотелось его обманывать, так не хотелось больше быть одной. Хотелось быть рядом с ним.
Преодолев разделяющий нас метр, я ткнулась заплаканным лицом ему в куртку и обхватила руками огромного мужчину. Теперь за этой спиной мне ничего не было страшно, да и слёзы отступили, позволяя тоске заполнить всю меня внутри.
Я так хотела его увидеть. Можно сказать, что я с самого утра мечтала именно о том, чтоб прижаться вот так к нему и заплакать.
- Валера… - прошептала я, крепко зажмуриваясь, чтоб потерять реальность, но она настигала меня в те моменты, когда я понимала, что Грушевский продолжал стоять, как солдат – неподвижно и стойко. Он не обнимал меня. Руки его были точно по его бокам.
От этого становилось ещё больнее.
Неужели его так обидело моё молчание? Или что?
- Соколова… Пошли домой. У тебя завтра зачёт – с отвращением он сказал мне и оторвал меня от себя.
Холод, будто сквозняком прошёлся по моему телу. Грушевский смерил меня безразличным взглядом и пошёл в сторону моего дома.
- Валера! – выкрикнула я, идя рядом с ним.
Мне не хотелось, чтоб между нами были недопонимания, а они были! Да как я должна была ему сказать такое?! Откуда я могла знать, что он поможем мне, а не посмеётся над моей ситуацией?
- Голос прибереги. Сейчас будешь мне зачёт сдавать – грозно произнёс он.
Всю оставшуюся дорогу я плелась рядом с ним, еле поспевая за его шагом, и тщетно пытаясь обратить хоть грамм его внимания на мою персону, только Валера оставался злым, продолжая то и дело напрягать лицо.
Я сдалась. Мне оставалось только гадать, что в голове у этого мужчины, наблюдая за его прямым и строгим взглядом, устремлённым точно вперёд, за протяжными вздохами и за темпом в шаге.
Мне казалось, что сейчас я упускала из виду что-то важное. Вроде всё было так же, но сердце моё так противно ныло, словно душа выворачивалась наизнанку и готова была вытрясти Грушевскому всю подноготную.
Так хотелось просто опять забраться в его руки, чтоб утонуть в их нежности, заботе и тепле, а не смотреть на то, как Валера придумывает в своей голове план моего убийства, ну или убийства Гурова.
В итоге я обиделась на него в ответ. Надулась, как мышь на крупу, и отвернулась, рассматривая унылых людей, проходящих мимо. Сегодня у меня будет не самый лучший вечер. Я уверена.
****
- Ты точно не ошибёшься больше в четвёртом пункте? – зевая спросил Грушевский, подкладывая второго медведя себе под голову.
Непривычно было смотреть на такого огромного мужчину, вальяжно развалившегося на моей кровати, да ещё и расспрашивающего меня о философии, правда сам он в этом ничего не смыслит, у него для этого краткий план в руках, поэтому что бы я сейчас ему не наплела – он во всё поверит.
Откинувшись на спинку компьютерного кресла, которое стояло рядом с кроватью, я закинула на неё ноги и упёрлась носочками в ноги Грушевского, устало откидывая голову назад.
Мне сейчас был необходим крепкий чай и не менее крепкий сон, иначе завтра на зачёт к двенадцати я не приду. Мы сидели уже пять часов, пока Грушевский пробовал себя на роль преподавателя, возможно ему сначала даже нравилась эта идея, но сейчас…
- Грушевский перестань, у меня уже глаза слипаются – простонала я, потирая потными ладонями лицо.
И всё-таки рассказывать для Грушевского философию очень трудно, но были пара приятных моментов. Оказалось, что не во всех сферах он безнадёжен и что-то знает, поэтому наглядно показывал мне, как клоун, а я смеялась, обкидывая его подушками, которые потом летели в меня, только сейчас мы уже очень уставшие готовы были уснуть в сидячем состоянии.
- Шесть раз? Ты точно уверена, что ты готова? Может ещё повторим? – я посмотрела на Валеру и столкнулась с его глазами, в которых плескалось море соучастия. Я словно слышала: <Даша, ты не одна. Я с тобой> - читала я по его глазам и улыбалась. Мне так приятно было чувствовать себя нужной.
- Неужели ты сомневаешься во мне? – еле слышно спросила у него, скорее от того, что мне не хотелось разрывать невидимую нить понимания между нами, а не от того, что хотела спать.
- Никогда – с протяжным вздохом признался Грушевский и притянул мои ноги к себе.