Набравшись смелости, я обернулась и застала Грушевского, смотрящего в окно на тёмный лес. Нет. Он смотрел не на лес. На меня смотрел. Изучал. Внимательный взгляд был виден в отражении.
Весь он был расслаблен, лишь глаза напрягались в поисках нужных слов, нужных действий. Ему было всё равно. Руки его были скреплены в замок за спиной.
Сейчас весь он выглядел, как большой босс, сосредоточенный на мне.
Чёрная водолазка без горловины разрешала рассмотреть его мышцы, которые были тугими узлами завязаны под одеждой и рассредоточены по всему громоздкому телу.
Соблазн был велик. Почему я смотрю на него, будто без него жить не могу? Наверное, мой взгляд рассказал ему уже всё, так как я блуждаю им по массивному телу в поисках хоть чего-то неидеального, чтоб отвести взгляд, но мне нравится в нём всё.
Это болезнь или наваждение, но я делаю уверенные шаги к нему. Мне всё равно, что произойдёт дальше. Он нужен мне. Нужен больше целой жизни. Если он скажет остаться друзьями – приму, если скажет, что нам никогда не быть вместе – переболею, но сейчас я хочу быть рядом.
Хотелось обхватить любимое тело руками и сжать так, чтоб выжать всю дурь из него, заставить полюбить меня, но я лишь подошла к нему, становясь рядом.
Теперь в окно смотрели двое. Смотрели в окно, а видели друг друга. Мои глаза скользили по его лицу в поисках хоть каких-то эмоций, но эта глыба камня рядом продолжала быть безразличной.
В этом весь он. Как он меня бесит! Так бесит, что хочется…поцеловать…
- Ты сегодня задумчивый – начала я первая, чтоб не наделать глупостей, а потом наконец посмотрела на сам двор, не позволяя себе больше нагло разгуливать по телу Валеры. Это неправильно.
- Есть повод – сухо бросил он, показалось, что даже губы его не разлеплялись.
Разочарованно улыбнулась и вновь посмотрела на него в стекло, от его взгляда примеряя на себя десятый слой пота. Зачем так открыто пялиться на человека?
- Не поделишься? – решив, что нужно отвечать безразличием на безразличие, я поинтересовалась у него, смотря как сузились его глаза.
Всё же к чему-то он присматривался. Проверял почву.
- А почему нет? – спросил он скорее у себя, а потом повернулся ко мне полностью весь.
Сверху на голову спустилось его тяжёлое дыхание, которое передалось мне. Стоять сразу стало трудно, ноги стали невесомыми, пол я вовсе не чувствовала. Сейчас на мне был пригвождён его упрямый и суровый взгляд. Так смотрят люди, решившиеся на страшные слова.
По телу стаей пробежали мурашки, а за ними леденящий мороз.
- Что происходит, Даша? – вполне логичный вопрос, только что я могла на него ответить? Что я слишком влюблена в него и не могу быть рядом? Мне почти физически больно от его прикосновений потому, что я считаю это жалостью?
Что мне нужно было сказать, чтоб мне поверили? Ложь он мне не простит. Не любит, когда ему врут, и сам врать не любит. Сказать правду и выставить себя полной дурой?
Я и так уже сдалась, чего сейчас переживать? Скажу как есть.
И потеряю его навсегда…
- Спасибо тебе за то, что помогал мне всё это время – с нажимом выдавила я из себя, опуская глаза в пол под собой.
Это был мой конец. Сказать, что люблю и убежать? Опять жалеть будет. Сказать, что просто настроение плохое? Соврать.
Я добровольно складывала свою голову на плаху к палачу, зная, что мне её отсекут.
- Только жалости твоей мне не нужно – давясь комом в горле произнесла я, сразу отходя от Валеры.
Не плакать. Не плакать. Я заставляю его сейчас жалеть себя, а этого делать нельзя.
Только вопреки всем уговорам по щекам катились слёзы, а сердце разрывалось, как орган оно ещё билось, но грудь сдавливало, как от физической давки. Меня душили собственные слова.
- Я всё понимаю, я не глупая. Ты всё это делаешь потому, что тебе просто меня жалко – стирая слёзы с лица, пролепетала я и улыбнулась. – Ты очень хороший, Грушевский, только… - договорить у меня не получилось.
Мрачный Валера с чёрными от раздражения глазами, совсем не похожий на самого себя, схватил меня за руку, сжимая запястье до боли, заставляя скривиться.
Тёмные от злости глаза прямо смотрели в мои, вселяя страх и ужас, а я замерла, ожидая своей участи.
Яростно раздувая ноздри он о чём-то думал, только озвучивать этого не собирался, а меня съедала боль изнутри. Мне нельзя было оказываться так близко к нему, стоит мне почувствовать его запах и кажется, что жизнь моя разделяется на до и после.