- Конечно. Ты же его тогда так раскрасил, что синяки на нём три недели держались – нахмурилась, думая к чему бы мог привести нас этот разговор.
- Так вот… Я с самого лагеря кроме тебя никого не видел. Пашку тогда ударил потому, что он тебя лапал, а был предупреждён неоднократно, что к тебе подходить нельзя – закусив зубами кожу на шее, он тут же поцеловал место укуса.
Так вот почему Пашка со мной месяц тогда не разговаривал, и смотрел, как волчонок. Оказывается, ревнивый Грушевский и раньше заявлял на меня свои права.
- Я знаю… - улыбаясь призналась я, смотря на заходящее за горизонт солнце. – Это же твои любовные записки были в лагере каждый год? – в глазах возникли неровно вырванные из тетрадей листочки с пылкими признаниями.
За спиной послышался нежный смешок. Теплотой воспоминаний накрыло нас, как бризом. Только недавно я поняла кто был поклонником, посылающим тайные признания.
- Писал не я. Я никогда не был мастером в любовных делах, за то Шевчук… - растянул он фамилию друга, а я рассмеялась, представляя картину происходящего.
Грушевский стоял над душой, а Шевчук строчил мне любовные послания, готова поспорить, что он не знал, кому именно они посвящаются, иначе не написал бы такое.
- Он с восьмого класса писал признания в любви тебе от меня – каялся Валера, продолжая смешить меня и наслаждаться моим красным лицом.
- Помнишь тебя в девятом классе кто-то в тренерской запер?
- Хочешь сказать, что ты тогда соврала, что мимо проходила и кто стул поставил не видела? – почти смеясь спросил он.
- Сам виноват! Ты меня тогда не замечал – повернула голову к нему, чтоб увидеть его ошарашенное лицо.
- В девятом? – не понимая спросил он.
- С пятого класса – дала ему почву для размышлений, с нежностью вспоминая своё влюблённое детство. – Сначала думала, что пройдёт, а сейчас сижу с тобой тут и обнимаюсь. В девятом классе тебя возненавидела, всё же подростковый возраст был для меня непростым периодом. Я ждала тебя из армии, Грушевский, пусть до сих пор боялась в этом признаться – грустно вспомнила про себя, что два месяца назад его со мной не было и сердце защемило.
- А я о тебе думал. Боялся, что вернусь, а у тебя другой. Я бы ему ноги оторвал, честное слово – он прижал меня крепче к себе, утыкаясь носом в шею.
Она мысль о том, что на месте Валеры сейчас мог быть кто-то другой была противна. Ткнулась носом в непослушные короткие волосы, зарываясь в них от навязчивых мыслей. Ни с кем, кроме него я себя не представляла.
- Даш, прости меня, что раньше не заговорил с тобой об этом, просто… Я был уверен, что не нужен тебе, а после твоего признания решил, что, если начну этот разговор – ты уйдёшь – печальный шепот сначала передавал мне его грусть, а потом я улыбнулась.
Приятно быть человеком, которого боятся потерять, особенно, если боится потерять любимый человек. Я не смогу больше без него. Ногтями вцеплюсь и держать буду, но не отпущу. Он мой.
- Я думаю, что ты будешь хорошей мамой…и женой – зачем-то сказал Грушевский, выбираясь из уютного кокона, в котором были переплетены наши головы.
Мамой?
- Я много представлял, как приду в наш дом после работы, а на меня с порога налетят наши дети, ты выйдешь уже потом в кухонном фартуке и устало улыбнёшься – теряясь в его глазах, я путала обрывки фраз.
Наш дом, наши дети. Как быстро для этого человека появилось столько общего со мной. Этого ещё не было, да и казалось всё далёким будущим, только когда в этом признавался Грушевский появлялось чувство, что мы уже живём вместе, что у нас есть дети, а сейчас мы вырвали у жизни несколько минут друг на друга и сидим на берегу моря, наслаждаясь любимыми чертами.
Море уносило всё, что было недосказано, а солнце скрывало секреты…секреты, которые мы рассказали друг другу.
Если смотреть на всю жизнь с этого кресла рядом с Грушевским, то она выглядела, как этот розовый закат – лёгкой и воздушной. Если мы будем вдвоём нам всё будет казаться не таким мрачным. Я уверена.
Я люблю его, а он любит меня, значит другие проблемы мы преодолеем. По-другому быть не может.