Что же касается меня, то я, согласно прописке, занимал одну комнату в двухкомнатной коммунальной квартире по улице Усиевича, причем в этой комнате была, кроме того, прописана моя фиктивная жена Вера М. со своим сыном, каковой в домовой книге тогда еще значился под именем Семена Марковича Фрейдкина. И хотя Вера М. не прожила по месту своей прописки ни одного дня, я, к сожалению, не мог предложить Марине З. переехать ко мне по той простой, но веской причине, что моя соседка (назовем ее на всякий случай вымышленным именем Елизавета Павловна Р.) представляла собой (и, кстати сказать, представляет до сих пор) такую невероятную стерву, какой, по выражению Н.В.Гоголя, читатель, верно, никогда и не видывал. И, успев оценить за шесть лет совместной жизни ее выдающиеся душевные качества, я ясно отдавал себе отчет, что если она обращалась в милицию, даже когда кто-то из моих приятелей изредка оставался у меня ночевать, то уж тем более она не допустит в квартире постоянного проживания непрописанных лиц. А даже если предположить, что я и Марина З. сумели бы за волшебно короткий срок расторгнуть свои предыдущие браки (чего ни я, ни она не хотели делать по всякого рода побочным соображениям, которые я не стану здесь приводить, чтобы не усложнять композицию своего произведения, и чего даже при желании ни я, ни она все равно не смогли бы осуществить быстрее, чем за 2–3 месяца) и пожениться, то и в этом случае Марина З. не могла бы прописаться у меня, так как на той же площади была прописана и Вера М., а закон не позволяет прописки двух жен — бывшей и настоящей — в одной комнате. Правда, тот же закон допускает, что законная жена может проживать на площади мужа и без прописки, чем мы впоследствии и воспользовались, но тогда еще Марина З. не была моей законной женой и по вышеозначенным причинам нескоро могла ею стать. Выписать же Веру М. (что, впрочем, нам ничего не давало) я не мог, поскольку в этом случае наш с нею фиктивный брак терял всякий смысл, тем более что к тому времени иногородним для того, чтобы получить право на собственную жилплощадь, полагалось иметь уже не пять, а десять лет московской прописки, каковое беспощадное изменение в законах буквально подкосило под корень наши надежды на относительно скорую натурализацию Веры М. в Москве и на обретение мной столь необходимой свободы рук для решения своих собственных жилищных проблем.
Таким образом, вопрос о проживании в моей комнате тоже отпадал, и было бы естественным предположить, что мы сможем поселиться в пустующей квартире Галины Егоровны Ю. Однако эта последняя, испытывая ко мне все дурные чувства, на какие только способна зрелая интеллигентная женщина, и желая наказать свою дочь за ослушание и крайне неразумный, а главное, глубоко безнравственный, с ее точки зрения, поступок, не только категорически запретила Марине З. жить в этой квартире, но и предоставила ее как пострадавшей стороне Коле З. в качестве компенсации за моральный ущерб.
Короче говоря, все эти до крайности запутанные и сложные обстоятельства означали только одно: жить нам было негде. Но, к счастью, тут как раз подоспел мой очередной отпуск (я, кажется, работал тогда бригадиром грузчиков в мастерской по ремонту вычислительной техники треста «Трансоргмашучет» МПС), и я, вместо того чтобы воспользоваться разрешением на бесплатный проезд по железной дороге в любой конец СССР, которое раз в год предоставляется работникам упомянутого министерства, и съездить, как предполагал ранее, на свою родину в город Ленинабад Таджикской ССР, где, говорят, лучший месяц в году — это октябрь, провел означенный октябрь на пронизывающем ветру, под дождем и снегом на квартирной толкучке в Банном переулке, тогда как бедная Марина З. вкушала прелести совместной жизни с полупьяным отчимом и отвергнутым мужем.