С ледяной ясностью врача Елена узнала болезнь.
«Хантингтон», — пронеслось в голове.
Женщина подняла глаза — большие, печальные, с выражением, которое Елена видела у тяжелобольных: смесь достоинства и капитуляции.
— Вы доктор Соколова? — голос был тихим, чуть замедленным. — Я слышала, что вы... тоже получили результаты.
Елена кивнула. Не нашлось слов.
— Анна Волкова. — Женщина протянула руку. Рукопожатие было слабым, но уверенным. — Хантингтон-Плюс. Семь лет... ну, раньше было семь. Сейчас, наверное, пять с половиной.
Воздух между ними сгустился, стал вязким, как вода.
— У меня тоже, — выдавила Елена. — Хантингтон-Плюс. Семь лет.
Анна улыбнулась — грустно, но тепло.
— Сестры по несчастью. — Она отложила журналы. — Знаете, странно... До диагноза я боялась встретить кого-то с таким же приговором. Думала, это будет невыносимо. А теперь... — она замолчала, подбирая слова. — Теперь я рада. Есть кто-то, кто понимает.
Елена смотрела на трость.
— Симптомы уже начались?
— Да. — Анна проследила за ее взглядом. — Хотя по расчетам «Вердикта» до них еще пять лет. Но... — она слегка пожала плечами. — Мое тело, видимо, не умеет читать прогнозы.
В коридоре повисла тишина. Елена чувствовала, как внутри нее что-то сжимается в холодный комок.
— Когда это началось?
— Через год после теста. — Анна говорила спокойно, как о погоде. — Сначала просто... неловкость. Роняла вещи. Спотыкалась на ровном месте. Я списывала на стресс. — Она замолчала, глядя в стену. — Потом равновесие стало хуже. А потом... — она показала на трость. — Появилась эта подруга.
Елена почувствовала, как холод поднимается по позвоночнику.
— Врачи что говорят?
— Что это ранняя стадия. Что такое бывает. — В голосе Анны не было горечи — только усталость. — Что я должна готовиться.
Елена смотрела на нее и видела себя. Через год. Два. Пять.
— Работаете еще?
Анна покачала головой.
— Была финансовым аналитиком. «Была» — подходящее слово. — Она снова улыбнулась той же грустной улыбкой. — Сначала меня отстранили «временно» — из-за нарушений концентрации. Потом предложили «добровольно» уволиться. Для моего же блага, понимаете. Чтобы я могла «сосредоточиться на лечении».
— Семья?
— Была. — Анна повертела обручальное кольцо на пальце. — Муж продержался восемь месяцев после диагноза. Детей у нас не было... теперь я понимаю, что это к лучшему.
Елена слушала, и каждое слово резало, как лезвие.
— Он... не смог принять?
— Он пытался. — В голосе Анны не было осуждения. — Но представьте: вы женитесь на здоровой, успешной женщине, а через несколько лет смотрите, как она превращается в... это. — Она кивнула на свое отражение в зеркале напротив. — Он говорил, что любит меня. Но любил меня прежнюю.
Елена думала об Алексее. О том, как он отстранился после ее диагноза. О том, как он смотрит на нее теперь — с жалостью и страхом.
— А сейчас... как живете?
— Живу? — Анна задумалась. — Странное слово. Я... существую. Хожу к врачам. Принимаю препараты. Читаю о болезни — хотя зачем, не понимаю. — Она снова сделала то едва заметное движение рукой. — Иногда встречаюсь с такими же, как мы. Но большинство из них... они еще надеются. А я уже нет.
— Не надеетесь?
— На что? — Анна посмотрела на нее внимательно. — На чудо? На то, что «Прогноз» ошибся? На экспериментальные препараты?
Елена промолчала.
— Я прошла через все стадии, — продолжала Анна. — Отрицание, гнев, торг, депрессию. Теперь принятие. Знаете, что такое принятие? Это когда понимаешь: ты уже не живешь. Ты доживаешь. И главное — сделать это с достоинством.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные.
— Но ведь еще пять лет...
— У кого? — Анна слегка наклонила голову. — У меня или у той женщины, которой я была до диагноза? — Она встала, опираясь на трость. — Анна Волкова умерла в кабинете «Вердикта» два года назад. То, что осталось... это просто процесс.