Петр Ильич был зеркалом. Зеркалом ее ближайшего будущего. Алексей ушел. Работа висела на волоске. Кто будет подавать ей милостыню у метро через год? Через два? Когда она не сможет скрыть тремор, когда шаткость походки станет очевидной для всех?
Она сунула руку в карман, вытащила все купюры, какие были, и молча сунула их в дрожащую, негнущимися пальцами руку Петра Ильича. Он даже не взглянул. Она повернулась и пошла прочь, не видя пути под ногами. Одиночество сомкнулось вокруг нее плотным, непробиваемым кольцом. Она потеряла Алексея. Она теряла профессию. Она теряла место в обществе. Все опоры рухнули. Оставалась только тень будущего, сгущавшаяся с каждым днем, да хрупкий союз с такими же изгоями — Андреем и Диной. И тихий, навязчивый шепот ее собственного тела, напоминавший: «Ты — Знающая. Ты — следующая». Она шла под тем же дождем, что и Петр Ильич, и разница между ними теперь казалась лишь вопросом времени.
Глава 15. Решение бороться
Одиночество после ухода Алексея было не тишиной, а гулом в ушах. Пустая квартира звенела от отсутствия жизни, от каждого скрипа паркета, от каждого щелчка выключателя. Елена бродила по комнатам, как призрак, тень самой себя. Осколки разбитой чашки все еще лежали на кухонном полу, засохшие капли кофе превратились в коричневые кляксы, напоминающие карту неизведанных земель отчаяния. Она не убирала их. Это был памятник. Памятник разрушенному миру.
Вид Петра Ильича Левина, некогда блестящего ученого, а теперь дрожащего под дождем изгоя, преследовал ее. Его пустой взгляд, его слова: «Знание... знание подгоняет». Это был не просто крах человека. Это был крах системы, которую она когда-то защищала. Системы, которая не предсказывала будущее — она его фабриковала. Социальную смерть «Знающих». Ускоренную физическую деградацию. Отчаяние, толкающее под колеса поезда раньше назначенного срока.
Ее собственные микросимптомы стали постоянным саундтреком к этому кошмару. Легкая неловкость при надевании пальто, едва уловимая дрожь в пальцах, когда она пыталась удержать столовый прибор, мгновения «тумана» в голове, когда цифры на экране расплывались в кашу. Она ловила себя на том, что избегает зеркал в коридорах клиники, боясь увидеть в них отражение Анны... или Петра Ильича. Работа превратилась в минное поле. Коллеги шептались за ее спиной. Пациенты смотрели с опаской. Заведующий Кравцов вызывал ее все чаще — формально, под предлогом «обсуждения нагрузки», но каждый раз в разговоре сквозило: «Доктор Соколова, вам бы отдохнуть... Ваше состояние... Не навредить бы пациентам...». Увольнение витало в воздухе, густое и неотвратимое, как смог над городом.
Она пыталась заглушить внутренний гул работой. Погружалась в данные, которые еще удавалось добывать через Дину — теперь только через зашифрованные каналы, с многоуровневой аутентификацией. Андрей присылал новые, душераздирающие свидетельства: женщина с прогнозом рака молочной железы, уволенная за три месяца до «срока» по «Правилу 90 дней», покончила с собой, оставив записку: «Не хочу дожидаться боли. Не хочу быть обузой». Молодой программист с прогнозом раннего Альцгеймера после увольнения впал в кататонию — его нашли сидящим перед мерцающим экраном с бессмысленным кодом. Каждый случай был еще одним гвоздем в крышку гроба ее надежды на ошибку, на преувеличение. Эффект Оракула был реален. Он убивал. Сейчас. Здесь.
Но самой страшной вестью стало сообщение от Андрея о Анне.
«Лена, с Анной плохо. Очень. Нужно навестить. Сегодня, если сможешь.»
Сердце Елены упало. Анна была ее зеркалом. Ее самым страшным предостережением. С таким же диагнозом «Хантингтон-Плюс», но с более ранним прогнозом. Анна шла впереди, показывая путь, по которому, казалось, неумолимо двигалась и Елена. Но если раньше Анна была подавленной, но мобильной, с тростью, то теперь...
Визит к Анне: Падение в бездну
Квартира Анны находилась в тихом, некогда престижном районе. Теперь она казалась усыпальницей. Воздух был спертым, пахло лекарствами, пылью и чем-то сладковато-тяжелым — запахом безнадежности.
Дверь открыла сиделка — немолодая женщина с усталыми, но добрыми глазами.
— Доктор Соколова? Анна ждала. Но... она не в духе. Будьте осторожны.
Елена кивнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.
Анна сидела у окна. Но не в кресле, как раньше. В инвалидной коляске. Высокотехнологичной, с подголовником и подлокотниками, но все равно — коляске. Она была пристегнута мягкими ремнями, чтобы не сползти. Ее тело казалось меньше, съежившимся. Лицо, всегда выразительное, даже в горе, теперь было маской. Правая сторона слегка опущена, уголок рта подрагивал. Но самое страшное — глаза. Глаза, в которых раньше горел огонь ярости или глубина отчаяния, теперь были пусты. Тусклые, словно покрытые пеплом. Она смотрела в окно, но взгляд ее был направлен внутрь, в какую-то бездонную пустоту.