На фотографии красной ручкой, жирно, как кровь, был обведен круг вокруг лица Андрея. А на полях, тем же красным, выведено всего два слова:
«ОСТАНОВИСЬ. ИЛИ ОН СЛЕДУЮЩИЙ.»
Ледяная волна прокатилась по телу Елены. Она схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. Не ей. Андрею. Они знали о нем. Они знали, где он. Они выбрали его как мишень. Не угроза расправой над ней — над ее другом. Ее союзником. Человеком, который верил в нее, когда все остальные отвернулись. Это было не предупреждение. Это была демонстрация силы. «Мы знаем все. Мы можем до любого дотянуться. Остановись, или мы сломаем тебя, сломав тех, кого ты любишь».
Она стояла, прижавшись спиной к холодной двери, сжимая в дрожащей руке зловещий листок. Красный круг вокруг лица Андрея пылал у нее перед глазами. Пустые, мертвые глаза Анны в коляске. Дрожащие руки Петра Ильича в грязи. Разбитая чашка на кухне. Собственная мелкая дрожь в пальцах. Гул одиночества в пустой квартире.
Страх был огромным, физическим. Он сжимал горло, сковывал ноги. Они могли сделать с Андреем что угодно. С Диной. С ней самой. Сломать карьеру. Репутацию. Физически устранить, инсценировав несчастный случай или самоубийство «обесцененного Знающего». Они обладали властью, деньгами, связями. У нее не было ничего. Ничего, кроме...
Собрание: В часовне безверия
Она не стала звонить. Не стала писать. Она вызвала экстренное совещание через самый защищенный канал Дины. Место встречи было выбрано с параноидальной осторожностью: полузаброшенная часовня на старом кладбище на окраине города. Неосвещенная, холодная, пахнущая сыростью и тлением. Место, где мертвые были единственными свидетелями.
Андрей пришел первым. Он выглядел изможденным, но его глаза горели тревожным огнем.
— Лена? Что случилось? Экстренный вызов... Ты в порядке?
Она молча протянула ему конверт с фотографией. Он развернул, посмотрел. Побледнел. Рука, державшая листок, задрожала сильнее обычного.
— Черт... — выдохнул он. — Они... они не шутят. Это уровень угрозы... Это серьезно, Лена. Очень серьезно.
В часовню вошла Дина. Ее лицо в свете фонарика было бледным, глаза огромными от бессонницы и напряжения. Она сразу увидела фотографию в руках Андрея.
— Ага... Значит, и вам... — сказала она хрипло. — Мне сегодня... «подарок» в машину подбросили.
— Что? — вырвалось у Елены и Андрея одновременно.
Дина достала из кармана куртки маленькую коробочку. В ней лежал... сломанный жесткий диск. Ее старый диск, с резервными копиями ее первых, еще студенческих исследований по биоинформатике. Диск был явно физически поврежден — погнут, поцарапан. К нему была прикреплена записка, напечатанная на принтере: «Старые данные устарели. Не копай глубже. Следующий — твой ноутбук. Или пальцы.»
— Нашли утром, приклеенным скотчем под дворником, — сказала Дина, голос ее дрожал от бессильной ярости. — Это... это мое прошлое. Они сломали мое прошлое. Чтобы напомнить, что могут сломать и будущее.
Три фигуры стояли в мерцающем свете фонарика посреди холодной, темной часовни. Три человека, объединенных страхом, гневом и обреченностью. Воздух гудел от невысказанного ужаса. Угроза висела над ними, осязаемая, как нож у горла.
— Что будем делать? — тихо спросил Андрей. В его голосе звучало не только опасение за себя, но и за них. За Елену, чье время таяло быстрее всех. — Они не блефуют. Они показали, что могут добраться до любого из нас. До наших близких... — Он замолчал, думая о своей пожилой матери, живущей в другом городе.
— Бежать? — предложила Дина, но без веры в голосе. — Спрятаться? Стереть все данные? Отказаться от всего? — Она посмотрела на сломанный диск в своей руке. — Они все равно найдут. Или... или мы сами сойдем с ума от страха и ожидания. Как Анна. Как Петр Ильич.
Елена молчала. Она смотрела на красный круг вокруг лица Андрея на фотографии. На сломанный диск Дины. Она вспоминала пустые глаза Анны в инвалидном кресле. Дрожащие руки ученого-бомжа. Свой собственный страх, сжимающий горло. И тогда внутри нее что-то перевернулось. Страх не исчез. Он был огромным, ледяным. Но он наткнулся на что-то более твердое. На ярость. На абсолютную, бескомпромиссную решимость. На дно, от которого можно только оттолкнуться.