Анонимные звонки на домашний телефон участились. Молчание в трубке. Или тяжелое дыхание. Или короткое: «Хантингтон — это больно. Сдавайся». Однажды утром она обнаружила на лобовом стекле своей машины (припаркованной в охраняемом дворе!) не поцарапанную краску, а... медицинскую брошюру о болезни Хантингтона. С жирным красным крестом на обложке. Они знали, где она живет. Где работает. Чем пугать.
Андрей сообщил, что к нему в приемную пришел «представитель страховой компании» с неудобными вопросами о его «методах работы с пациентами-Знающими» и намеком на возможный «конфликт интересов». Дине пришло письмо из ее университета (где она числилась аспиранткой) с запросом явиться на беседу с ректором по поводу «этических аспектов ее внеучебной деятельности».
Их предупредили в часовне: война объявлена. Теперь они пожинали первые плоды. Каждое утро они просыпались с вопросом: что сегодня? Дискредитация в СМИ? Анонимка в надзорные органы? Физическая угроза? Или просто новое свидетельство чьей-то сломанной жизни, которое нужно добавить в Архив Скорби?
Они действовали в полутьме, собирая осколки правды, зная, что каждый их шаг отслеживается, каждый контакт может быть скомпрометирован. Но остановиться было нельзя. История Ирины, теряющей слова; история молодого парня с БАС, чьи симптомы пришли на годы раньше; каждый микросимптом Елены; каждый обрывок кода от Дины — все это были капли, которые должны были превратиться в цунами. Цунами правды, которое они готовились обрушить на головы «Вердикта». Рискуя всем. Каждую секунду.
Глава 17. «Правило 90 дней»
Собранные Андреем истории сливались в единую, леденящую душу хронику социальной смерти. Но для Елены «Правило 90 дней» перестало быть абстрактной статистикой. Оно обрело лицо. Имя. Адрес.
Сергей Миронов. Успешный корпоративный адвокат. Человек, чье имя когда-то внушало трепет в залах суда и на переговорах. Клиенты платили бешеные деньги за его острый ум, железную логику и непоколебимую уверенность. Елена знала его как коллегу — они пересекались на медицинских процессах, где Сергей представлял интересы крупных фармкомпаний. Он был воплощением власти и контроля.
Пока не получил свой «Прогноз».
Болезнь Паркинсона. Прогнозируемое начало симптомов через 3 года. Точность 99.1%. Для адвоката, чья профессия зиждется на безупречной моторике, четкой дикции и внешней невозмутимости — это был не диагноз. Это был профессиональный смертный приговор, вынесенный за годы до срока.
Андрей узнал о его случае через цепочку доверенных лиц. Сергей, гордый и закрытый, не пошел в группы поддержки. Он пытался бороться в одиночку. И проигрывал. Андрей осторожно вышел на него, предложив «консультацию по стресс-менеджменту в сложных обстоятельствах». Сергей, уже чувствовавший почву уход из-под ног, согласился. И попросил Елену — как невролога и, что важнее, как «свою», такую же «Знающую» — присоединиться к одной из встреч. «Ему нужно увидеть, что он не один в этой... трясине,» — пояснил Андрей.
Визит к Сергею стал для Елены экскурсией в ад, обтянутый дорогими обоями.
Роскошный пентхаус в самом престижном районе города теперь напоминал укрепленную крепость. Системы безопасности на входе были выставлены на максимум. Камеры следили за каждым углом подъезда. Сам Сергей открыл дверь лишь после долгого изучения гостей через видеоглазок. Его лицо, некогда гладкое и уверенное, осунулось. Темные круги под глазами говорили о хронической бессоннице. Взгляд, острый как прежде, метался, сканируя пространство за спиной гостей, прежде чем впустить их.
— Проходите. Только... тише, — прошептал он, хотя в огромной квартире никого не было.
Роскошь интерьера контрастировала с запустением. На полу у стены валялась стопка не распакованной почты. На дорогом дизайнерском столе пылился ноутбук, рядом — пустая чашка с засохшим кофейным кольцом. Но больше всего Елену поразили окна. Огромные, панорамные, открывающие вид на весь город, были плотно зашторены тяжелыми, светонепроницаемыми портьерами. В квартире царил полумрак, нарушаемый лишь тусклой настольной лампой.