Тьма внутри росла. Она ненавидела своё тело. Ненавидела эти предательские руки, эти слабеющие ноги, этот язык, который вдруг становился непослушным. Она ненавидела себя за эту слабость. За то, что не может просто взять себя в руки. За то, что позволяет страху, этому вирусу, запущенному «Прогнозом», пожирать её изнутри. Она ловила себя на злобных мыслях: «Соберись, тряпка! Ты же врач! Ты должна контролировать!» Она била кулаком по бедру, когда нога подкашивалась на ступеньке. Стискивала зубы до боли, чтобы подавить подёргивание пальца. Эта ненависть была ядом, но она казалась единственной силой, которая могла удержать её от полного распада.
И в самые тёмные моменты, когда ненависть выгорала, оставляя лишь пустоту и леденящий ужас, перед её внутренним взором вставало лицо Анны.
Визит к Анне стал регулярным кошмаром. Каждая встреча — как удар ножом, но Елена шла. Потому что Анна была маяком. Тёмным маяком, освещающим путь в бездну. И она должна была видеть, куда ведёт этот путь.
Анна угасала катастрофически быстро. Инвалидная коляска сменилась на кровать. Сиделка теперь была нужна круглосуточно. Правая сторона тела была практически парализована. Левая — совершала редкие, неконтролируемые движения. Речь превратилась в невнятное бормотание, прерываемое хрипами и слюной. Но самое страшное — глаза. Пустые. Погасшие. Лишь иногда в них вспыхивал крошечный огонёк узнавания, когда она видела Елену, и тогда в них читалась бездонная, немая мука. И всепроникающий вопрос: «Почему ты ещё не такая?»
Елена сидела у её кровати, держа вялую, холодную руку, и чувствовала, как её собственные, пока ещё послушные пальцы бессознательно сжимаются в ответ на едва уловимые подёргивания Анны. Как будто её тело репетировало будущее. Она смотрела на впалые щёки Анны, на редкие, тусклые волосы, на рот, который уже не мог удержать слюну, и видела себя. Через год? Через полгода? Знание о диагнозе Анны пришло раньше её собственного. Но Эффект Оракула работал быстрее на Анне. Возможно, потому что Анна сдалась сразу. Не боролась. Приняла приговор как данность. И её тело послушно исполнило программу ускоренной деградации.
«А я борюсь, — думала Елена с горькой иронией. — И что? Мои симптомы всё равно прогрессируют. Может, борьба — это тоже часть стресса? Часть Эффекта?» Мысль была парализующей. Бороться — значит ускорить распад под грузом стресса? Сдаться — значит капитулировать, как Анна, и ускорить распад от безнадежности? Тупик. Ловушка без выхода, созданная знанием.
Однажды, вернувшись от Анны, Елена заперлась в ванной. Она долго стояла перед зеркалом, всматриваясь в своё отражение. Искала признаки асимметрии — как в начале своего кошмара. Теперь они были. Легкая сглаженность носогубной складки справа? Или ей кажется? Взгляд… он казался глубже, темнее, с тенью той же пустоты, что была в глазах Анны, только пока ещё прикрытой яростью и волей. Она медленно подняла руку, вытянула перед собой пальцы. Они дрожали. Невидимой рябью под кожей бежали микро-подергивания.
Она вспомнила Анну год назад. Ещё с тростью, но уже сломленную. Потом Анну в коляске. Теперь Анну в кровати. Катастрофическое ухудшение. Прямолинейный график падения.
Она посмотрела на свои дрожащие пальцы. На лёгкую неуверенность в глазах. На тень страдания, которая уже легла на её черты. Она мысленно провела линию от себя сегодняшней к Анне в кровати. Линия была короткой. Ужасающе короткой. И она знала, что знание — её собственное знание о болезни, о судьбе Анны, о неумолимом Эффекте Оракула — было топливом для этого падения.
«Знание пожирает меня изнутри», — пронеслось в голове с леденящей ясностью. Оно не просто предсказывало будущее. Оно его строили. Кирпичик за кирпичиком. Из её страха. Её стресса. Её ненависти к себе. Её сравнений с Анной. Каждая мысль о диагнозе, каждая попытка скрыть тремор, каждая секунда ужаса при виде Анны — всё это было строительным материалом для её личного ада. Ада, который уже не был будущим. Он был здесь. В дрожании рук. В шаткости походки. В пустоте, заглядывающей в глаза из зеркала. В тихой ненависти к собственному предательскому телу.
Она опустила руку. Дрожь не прекратилась. Она повернулась от зеркала, не в силах больше смотреть на своё отражение — на живой, дышащий экспонат разрушительной силы Оракула. Личный ад был не за горами. Он был уже здесь. И ключом от него было знание, которое она теперь несла в себе, как заражённую, неизлечимую болезнь. Она вышла из ванной, оставив за спиной в зеркале призрак Анны и своё собственное, неумолимо приближающееся к нему отражение.