Глава 20: Культы «Знающих»
Подпольное кафе называлось «Нора». Забитое вглубь старого двора, за ржавыми воротами и кучами строительного мусора, оно существовало в полулегальном пространстве между арт-сквотом и притоном. Сюда Андрей привёл Елену, предупредив: «Здесь тусуются те, кто выбрал крайности. Будь осторожна. Не афишируй, кто ты. Просто смотри».
Воздух внутри был густым от дыма (не только табачного), дешёвого алкоголя и отчаяния, замаскированного под браваду. Музыка — тяжёлый, монотонный электронный бит — глушила разговоры, но не могла заглушить общую вибрацию безнадёжности. Публика была молодой, в основном. «Знающие», получившие приговор в двадцать-двадцать пять лет: прогнозы Хантингтона, раннего Альцгеймера, агрессивных форм рака, которые должны были настигнуть их через десятилетие, но уже сейчас превратили их жизнь в ад ожидания. Их лица, подчёркнуто бледные или нарочито разукрашенные неоновыми красками, были масками. Масками поверх главной маски — клейма «обречённого».
Елена сразу ощутила раскол. Барная стойка и танцпол были царством одного культа. Столы в дальнем углу, слабо освещённые красной лампой, — другого.
У барной стойки и на импровизированном танцполе бушевало «Пламя». Их девиз висел на стене, намалёванный баллончиком: «ВСЁ РАВНО УМРЁМ — ПРОЖИГАЕМ ЖИЗНЬ!» Они воплощали его с фанатичной яростью. Тела, обтянутые кожей и блёстками, бились в конвульсивном, почти агрессивном танце, не столько под музыку, сколько вопреки ей. Пьяные, накуренные, с расширенными зрачками, они смеялись слишком громко, целовались со случайными партнёрами, выкрикивали тосты: «За сегодня! За сию секунду! За забвение!»
Один парень, не старше двадцати, с прогнозом БАС, нарочито шаркал ногами, пародируя будущую походку, вызывая хохот у своей компании. Девушка рядом с ним, с татуировкой «Хантингтон внутри», вылила себе в рот из бутылки что-то крепкое, не отрываясь, потом упала на колени, давясь и смеясь одновременно.
«Это «Пламя», — прокричал Андрей Елене на ухо, чтобы перекрыть грохот. — Их философия проста: если будущего нет, надо выжать из настоящего все соки. До последней капли. Скорость, риск, химия, секс без правил. Саморазрушение — как форма протеста против системы, которая украла у них завтра. И как анестезия».
Елена видела, как девушка с татуировкой протягивает руку к маленькой коробочке, которую ей суёт парень из тени. Таблетки? Порошок? «Пламя» сжигало не только будущее. Оно сжигало себя здесь и сейчас, пытаясь превратить медленное угасание от болезни в яркий, быстрый, контролируемый взрыв. Они не боялись передозировки. Они её искали как логичный финал. «Умереть на пике кайфа, а не в памперсах» — ещё один их негласный лозунг.
В дальнем углу, под кроваво-красным абажуром, царила атмосфера, контрастирующая с хаосом танцпола. Гнетущая, торжественная тишина. Здесь собирались «Тихий Порог». Их знак — стилизованная белая дверь, нарисованная на стене. Их девиз: «УМЕРЕТЬ ЧЕЛОВЕКОМ».
Люди здесь сидели с прямой спиной, говорили шёпотом. Одежда тёмная, скромная. В глазах — не безумие отчаяния «Пламени», а леденящая решимость и странное подобие покоя. Они пили травяной чай, а не водку. Обсуждали не тусовки, а… методы. Делились опытом, как получить надёжные препараты. Спорили о достоинствах разных способов ухода. Говорили о «достойном моменте» — когда ты ещё можешь встать, умыться, осознанно принять решение, попрощаться, а не когда болезнь превратит тебя в овощ, за которым ухаживают.
«Мы не сумасшедшие, — тихо объяснила Елене женщина лет тридцати с интеллигентным лицом и печальными глазами. Она представилась Ольгой. Прогноз: Ранний Альцгеймер. Через пять-семь лет. — Мы просто реалисты. Мы видели, что происходит с теми, кто ждёт. С Аннами. С Сергеями. Мы видели Эффект Оракула. Мы не хотим этого. Не хотим терять себя по кусочкам, терять достоинство, становиться обузой. Мы хотим уйти целыми. Пока мы ещё помним, кто мы. Пока мы ещё можем сказать «Я»».
Она показала на тонкий серебряный браслет на запястье. На нём был выгравирован символ — та же стилизованная дверь.
«Это наш знак. И наше напоминание. Когда придёт время, когда я почувствую, что первые лакуны в памяти — не от стресса, а «оно» начинается… я открою свою дверь. Сама». В её голосе не было истерики. Была ужасающая, ледяная ясность. «Это последний акт контроля, который у нас остался. Контроль над своим концом. Чтобы не дать болезни и «Вердикту» довершить начатое ими».